Торт погиб на горбе возле школы. Трёхъярусный, на детский день рождения, с бегемотом из мастики на самом верху. Таксист заметил горб в последний момент и затормозил так, что Елизар, державший коробку на коленях, ткнулся лбом в подголовник. Коробка выдержала. А верхний ярус съехал на полпальца, и бегемот лёг на бок, как будто устал.
Сорок минут Елизар Колыванов чинил бегемота на чужой кухне лопаткой и тёплой ладонью. Бегемот вышел чуть грустнее, чем был задуман. Мама именинника сказала, что так даже живее.
Ему был тридцать один год. У него была маленькая кондитерская на первом этаже панельной девятиэтажки: витрина на шесть тортов, две помощницы, духовой шкаф, за который он расплачивался третий год, и очередь по пятницам. Заказы он возил на такси, потому что прав у него не было. Сначала не было денег, потом времени, потом стало как-то неловко: все давно ездят, а он всё на заднем сиденье, с коробкой на коленях.
За последний год на заднем сиденье погибло четыре торта. Бегемот был пятым и стал последней каплей.
В воскресенье, за обедом у родителей, Елизар отодвинул тарелку и сказал:
— Я буду получать права.
— Наконец-то, — сказала мама, Мирра Ивановна, и подложила ему пирог с капустой.
Отец положил вилку.
Демид Климович Колыванов сорок лет проработал водителем-испытателем на автозаводе. Он обкатывал опытные машины, когда их ещё не красили, а только грунтовали, гонял их по полигону, по «бельгийской мостовой», по песку, по броду, по снегу. Три зимы подряд ездил на холодные испытания под Якутск, где в пятьдесят градусов мороза солярка густеет, как мёд, а резина звенит. Два года назад его проводили на пенсию с грамотой и электрическим самоваром. Самовар стоял в серванте нераспечатанный. Демид Климович пил чай из чайника.
В гараже у него стояла «Волга» цвета топлёного молока, взятая с завода в девяносто седьмом. Двадцать семь лет, и ни одной вмятины. По воскресеньям он мыл её из ведра, хотя за углом работала мойка.
— В какую автошколу? — спросил Демид Климович.
— Возле рынка. Там недорого, и инструктор, говорят, спокойный.
— Никаких автошкол, — сказал отец. — Научу сам.
Мирра Ивановна посмотрела на мужа, потом на сына и пошла ставить чайник. Она знала этот тон. Таким тоном Демид Климович в восемьдесят шестом сказал, что сам перестелет полы в квартире, и перестелил. Полы до сих пор не скрипели.
— Пап, — осторожно начал Елизар. — Сейчас без автошколы к экзамену не допустят. Закон такой. Нужна бумага, что отучился.
— Значит, ходи туда за бумагой, — не моргнув, ответил отец. — Теорию свою учи, билеты, знаки. А ездить будешь со мной. Первые сто километров. И на экзамен пойдёшь, когда я скажу «годен». Не раньше.
— А если ты не скажешь?
— Значит, не годен.
— А если я пойду без твоего «годен»?
Демид Климович помолчал. Потом взял вилку обратно.
— Тогда сам и поедешь, — сказал он. — Как хочешь.
Это было хуже, чем крик. Елизар знал отца тридцать один год и понимал разницу.
Вернулась с чайником Мирра Ивановна.
— Я в ваши мужские дела не лезу, — сказала она и положила обоим ещё по куску. — У меня нейтралитет. Я Швейцария. С пирогами.
— Швейцария, — хмыкнул Демид Климович. — Ты в девяностом на «Москвиче» три раза ручник с подсосом перепутала.
— Поэтому и Швейцария, — спокойно ответила Мирра Ивановна. — Ешь.
В понедельник Елизар записался в автошколу у рынка. На механику, подумав об отце. Вождение с инструктором начиналось через месяц, после теории. Месяц у отца был.
Первый урок Демид Климович назначил на субботу, на семь утра.
— Почему так рано? — спросил Елизар по телефону.
— Потому что в семь утра в промзоне никого, — ответил отец. — А в восемь там уже фуры. Тебе фуры пока рано.
Промзона за старым кирпичным заводом в субботу утром была пустой, как стадион после матча. Длинная бетонная площадка в трещинах, бурьян по краям, ржавый козловой кран без крюка. Демид Климович остановил «Волгу» посередине, заглушил мотор и вышел. Елизар ждал, что отец откроет ему водительскую дверь.
Но отец медленно, вразвалку обошёл машину целиком, похлопал по крыше, потрогал носком ботинка переднее колесо и вернулся к окну Елизара.
— Вылезай, — сказал Демид Климович. — Теперь ты.
— Что я?
— Обойди. Поздоровайся.
— С кем?
— С машиной, — терпеливо объяснил отец. — Сорок лет каждое утро. Обходишь, смотришь колёса, смотришь, не капает ли снизу. Машина как человек. Сначала здороваешься, потом просишь.
Елизар вылез, обошёл «Волгу» и, чувствуя себя полным дураком, сказал её фаре «здрасьте». Отец наблюдал за ним с серьёзностью экзаменатора.
— Колесо не пнул, — заметил он.
— Пап.
— Пни. Не сильно. Чтобы она знала, что ты смотришь.
Елизар пнул колесо. Над промзоной пролетела ворона и, кажется, тоже посмотрела на него с интересом.
Потом были сиденье, зеркала и спина, которую отец велел держать «как на приёме у начальства, но без страха». Потом сцепление.
Сцепление «Волги» оказалось тугим, как дверь в холодильную камеру. Первые десять раз машина глохла, едва Елизар убирал ногу. Она вздрагивала всем кузовом, кашляла и замолкала, и в тишине было слышно, как отец вздыхает носом.
— Ты не сцепление отпускаешь, — сказал Демид Климович на одиннадцатый раз. — Ты дверь пинаешь. Ногой надо слушать.
— Чем?
— Ногой. Вот она пошла, пошла, схватила. Чувствуешь, как схватила? Вот тут держи. Тут, говорю. А газ потом.
— Я не чувствую, где «тут».
— Чувствуешь. Ты просто не веришь, что чувствуешь.
На двадцатый раз «Волга» тронулась. Проехала метров восемь, дёрнулась и снова заглохла. Елизар сидел, вцепившись в руль, и ему было стыдно так, как не было стыдно с девятого класса.
— Ну, — сказал отец. — Восемь метров. Я в первый раз три проехал. На «ЗИСе».
Это была первая байка. За лето их набралось столько, что Мирра Ивановна предлагала записывать.
Байки шли под каждый промах. Если Елизар резко тормозил, отец вспоминал, как на полигоне спускался на опытной машине с горы без тормозов, одной второй передачей, а инженер на соседнем сиденье всю дорогу вслух читал по памяти таблицу допусков, чтобы не начать молиться. Если Елизар газовал, отец рассказывал про «бельгийскую мостовую», где за смену из машины вытряхивало все болты, а из водителя все мысли. Если Елизар нервничал, отец рассказывал про Якутск, где утром машину заводили паяльной лампой, а напарник отказался вылезать из кабины и обедал прямо за рулём.
— Испытатель не тормозит, — говорил Демид Климович, отворачиваясь к окну. — Испытатель заранее не разгоняется.
— Испытатель в поворот входит на газу, а не на тормозе.
— Испытатель руль держит, как птицу. Крепко сожмёшь, задушишь. Слабо, улетит.
— Пап, это из фильма какого-то.
— Это из жизни. Фильмы потом с нас снимали.
Когда сцепление уходило вверх, Елизар беззвучно шевелил губами.
— Что ты там шепчешь? — подозрительно спросил отец на третьем уроке.
— Считаю.
— Что считаешь?
— Раз-и, два-и, три-и. Как крем отсаживаю. Если давить рывками, роза выходит кривая. Надо ровно, на счёт, и до конца. Вот и тут так же.
Демид Климович посмотрел на сына долгим взглядом, как смотрят на ученика, который решил задачу не тем способом, но ответ сошёлся.
— Испытатели не считают, — сказал он. — Испытатели чувствуют.
— А кондитеры считают, — ответил Елизар.
«Волга» тронулась плавно. Проехала до ржавого крана, повернула, не заглохла и вернулась. Отец ничего не сказал. Только на обратном пути, когда сын уже пересел на пассажирское сиденье, сказал куда-то в лобовое стекло:
— Крем, значит.
Дома на вопрос жены Демид Климович ответил «нормально» и ушёл в ванную. Елизар ответил «двадцать раз заглох» и съел два пирога подряд. Мирра Ивановна кивнула обоим, сохраняя нейтралитет.
В августе отец придумал торт.
— У нас на заводе, когда плавность хода проверяли, ставили на панель стакан с водой, — объявил он в субботу у гаража. — Расплескал, значит, рывок. Рывок, значит, переделывай. А ты у нас кондитер. Вот и вези кондитерское.
— Ты хочешь, чтобы я возил торт по промзоне?
— Я хочу, чтобы ты возил торт и не мял крем. Ты же из-за этого всё затеял.
С тех пор каждую субботу Елизар привозил из кондитерской один торт. Не на продажу, а «бракованный»: с неровным бортом, с треснувшей глазурью, с розой, которая вышла не того оттенка. Привозил он его так, как привык возить заказы: в коробке, перевязанной лентой. У гаража ставил коробку на пассажирское сиденье, а сам шёл вокруг «Волги» здороваться. Пока сын пинал колёса, коробка стояла одна на потёртом сиденье, и вечернее солнце, если урок был вечерний, ложилось на неё через боковое стекло.
Потом отец садился рядом, брал коробку на колени и развязывал ленту. Торт ехал в открытой коробке. Демид Климович держал её обеими руками, как держат на свадьбе поднос с бабушкиным хрусталём, и смотрел то на дорогу, то на крем.
— Рывок, — говорил он.
— Где? Не было рывка.
— Вмятина на третьей розе. Вот, слева. Значит, был.
На четвёртую субботу Елизар резко затормозил перед выбоиной, и на брюки Демида Климовича лёг аккуратный пласт сливочного крема с шоколадной крошкой. Отец посмотрел на брюки. Потом на сына.
— Вот, — сказал он почти довольно. — Вот так и в такси было. Теперь понимаешь, кто виноват?
— Таксист, — сказал Елизар.
— Горб, — поправил отец. — Горб виноват, что ты его не видел. А ты виноват, что не смотрел.
Брюки Мирра Ивановна застирала молча. Потом ещё дважды. Нейтралитет есть нейтралитет. Торты съедали всей семьёй за ужином, обсуждая вмятины, как спортивные комментаторы обсуждают голы.
В сентябре начались занятия с инструктором. Инструктор автошколы оказался сухим неразговорчивым мужчиной лет сорока пяти с термосом. На первом уроке он с удивлением смотрел, как ученик обходит учебную машину кругом и легонько трогает носком переднюю шину.
— Это что за обряд? — спросил инструктор.
— Отец научил, — признался Елизар. — Он испытателем был на автозаводе.
— А, — сказал инструктор, и в этом «а» было многое. — Ну тогда понятно. Только руку с рычага убирайте. На руль её, на руль. Рычаг сам никуда не денется.
Руку на рычаге всегда держал отец. «Чтобы машину чувствовать», — объяснял он. Инструктор считал иначе. По будням Елизар клал руку на руль, по субботам на рычаг. Отец называл занятия в автошколе «экскурсиями». Инструктор называл отца «ваш полигон».
— Ваш полигон, я так понимаю, против поворотников? — однажды спросил инструктор, когда Елизар в третий раз перестроился молча.
— Он говорит, что в промзоне их всё равно никто не видит.
— В промзоне, — согласился инструктор, — никто. А на экзамене видят.
В октябре ударил первый заморозок. В субботу утром площадка за кирпичным заводом блестела, как каток, а на выезде с неё, на коротком бетонном подъёме к дороге, лежал тонкий прозрачный лёд. Отец, наоборот, оживился:
— Вот. Сегодня главный урок. Летом тебя ничему не научишь, летом все умные.
Он посадил Елизара за руль и велел заехать на подъём. Елизар включил первую, дал газу. Колёса провернулись, «Волга» повела задом и поехала назад, вниз, туда, откуда приехала. У Елизара похолодели руки.
— Тормоз. Спокойно. Тормоз, — сказал Демид Климович, не повышая голоса. — Ну? Почему поехала назад?
— Скользко.
— Потому что газанул. У неё задний привод. На льду газ тебе враг. Слушай сюда. Вторую включай. Не первую, вторую. Газ не трогай вообще. Ногу с газа убрал и забыл. Сцепление отпускай медленно-медленно, как будто кота с колен снимаешь, чтобы не проснулся.
— Как крем, — сказал Елизар.
— Как хочешь, — махнул рукой отец. — Хоть как крем. Лишь бы медленно.
Елизар включил вторую. Убрал ногу с газа. Отпустил сцепление на счёт, беззвучно шевеля губами: раз-и, два-и, три-и, четыре-и, пять. «Волга» задумалась, вздрогнула и медленно, на одних оборотах холостого хода, поползла вверх. Без рывка. Без пробуксовки. На самом верху Елизар затормозил и только тогда заметил, что не дышит.
Демид Климович открыл бардачок, достал оттуда помятую шоколадку, сломал пополам и протянул сыну половину.
— Годен, — сказал он.
— К экзамену?
— К тортам, — сказал отец. — К экзамену, видно будет.
К экзамену он сказал «годен» через две недели, вечером, в гараже, когда Елизар без единого рывка довёз до дома торт «Птичье молоко» и отец, открыв коробку, долго смотрел на гладкую зеркальную глазурь и ничего не нашёл. Экзамен в ГИБДД назначили на первую пятницу ноября, на девять утра.
— Я тебя отвезу, — сказал Демид Климович.
— Пап, я на такси.
— В такой день? На такси? — Отец посмотрел на него так, будто сын предложил добираться на экзамен верхом на корове. — На «Волге» поедем. Я за рулём, ты рядом. Как люди.
Мирра Ивановна, стоявшая у плиты, сказала, что в пятницу испечёт обоим по пирогу с яблоками, и одинаковых, чтобы никому не было обидно.
В ночь на пятницу пошёл дождь, а под утро ударил мороз. К семи часам весь город блестел, как облитый сахарным сиропом. Деревья звенели. Машины во дворах стояли в прозрачных ледяных панцирях.
Гаражный кооператив, где отец держал «Волгу», стоял в низине у оврага. Выезд из него к дороге шёл по крутому бетонному пандусу метров в тридцать, с поворотом наверху. Зимой кооператив посыпал его песком, но песок привозили обычно к Новому году. В начале ноября песка не было.
Елизар пришёл к гаражу в половине восьмого с коробкой в руках. В коробке, перевязанной белой атласной лентой, лежал маленький медовик, который он испёк ночью. Медовик был для отца. Елизар собирался отдать его после экзамена, как бы ни прошло.
Демид Климович уже был на месте. Он стоял возле открытого бокса в старой лётной куртке и скребком счищал лёд с лобового стекла. Мотор «Волги» работал, грелся. Из выхлопной трубы шёл густой белый пар.
— Поздоровался? — спросил отец, не оборачиваясь.
— С кем, с тобой?
— С машиной.
Елизар поставил коробку с медовиком на пассажирское сиденье, обошёл «Волгу», постучал носком ботинка по переднему колесу. Отец кивнул, отложил скребок и сел за руль.
— Садись. Торт на колени возьми. Поехали, родная, — сказал он «Волге» привычной своей фразой.
Елизар взял коробку на колени. «Волга» выкатилась из бокса и покатилась по проезду между гаражами к пандусу. Отец ехал медленно, аккуратно, как всегда. У подножия пандуса он переключился, прибавил газу, и машина бодро пошла вверх.
Метров через десять колёса провернулись.
«Волга» дёрнулась, повела задом и встала. Мотор взревел. Демид Климович добавил газу, колёса завизжали по льду, машину потащило вбок, к бетонному бортику. Отец ударил по тормозу. «Волга» постояла секунду, раздумывая, и медленно, неотвратимо поехала назад, вниз, к закрытым воротам чужого бокса с жёлтым замком.
Она остановилась в метре от ворот. Отец держал педаль тормоза так, что у него побелело колено под брюками.
— Ничего, — сказал Демид Климович. — Ничего. Сейчас.
Он снова тронулся. Снова дал газу. Колёса провернулись, «Волга» проехала метра четыре и снова съехала, на этот раз боком, ещё ближе к жёлтому замку. Отец выругался сквозь зубы, коротко и тихо, так, как ругался только на «бельгийской мостовой». В третий раз он заглох прямо посреди подъёма, и машину пришлось держать на ручнике, а она всё равно потихоньку сползала, похрустывая шинами.
На часах было без двадцати девять. До ГИБДД было пятнадцать минут езды.
Елизар посмотрел на отца и увидел то, чего не видел ни разу в жизни. У Демида Климовича дрожали руки. Не сильно. Чуть-чуть, мелко, как дрожит крем на торте, когда мимо проезжает трамвай. Он вцепился ими в руль, чтобы это скрыть, и от этого руль тоже начал дрожать. На лбу у отца, несмотря на холод, выступил пот. Сорок лет за рулём. Опытные машины без тормозов. Якутск. Паяльная лампа. И вот сейчас, в собственном кооперативе, на тридцати метрах бетона, человек, который научил его ездить, сидел и смотрел перед собой, и Елизар понял, что отец не видит ни пандуса, ни льда. Отец видел девять часов утра, экзаменатора и сына, который из-за него опоздает.
Демид Климович снял руки с руля и положил их на колени. Посмотрел на них.
— Не понимаю, — сказал он совсем тихо. — Ничего не понимаю. Я же сорок лет…
Елизар осторожно переложил коробку с колен обратно на сиденье и открыл свою дверь.
— Пап, — сказал он. — Глуши.
— Что?
— Глуши мотор. И выходи.
— Ты что, пешком собрался? — растерянно спросил отец.
— Выходи, — повторил Елизар. — Обойди машину. Поздоровайся.
Демид Климович посмотрел на него так, как будто сын заговорил по-якутски.
— Ты издеваешься?
— Нет, — сказал Елизар. — Ты меня так учил. Сначала здороваешься, потом просишь. Ты с ней сегодня не поздоровался. Ты сразу сел и поехал.
Наступила пауза. Над оврагом прокричала ворона. Демид Климович несколько секунд смотрел на сына, а потом повернул ключ. Мотор замолчал. Отец открыл дверь, вылез, держась за крышу, и, поскальзываясь, побрёл вокруг «Волги».
Две двери стояли нараспашку. Над капотом медленно таял пар. Водительское сиденье, старое, тканевое, протёртое за двадцать семь лет до блеска по краю, пустовало, а на пассажирском, на том месте, где летом отец держал торты, стояла коробка, перевязанная белой лентой. В боковое стекло косо светило низкое солнце, первое за неделю.
Отец обошёл машину кругом. Похлопал по крыше. Потрогал носком ботинка переднее колесо. Постоял у фары. Потом, не глядя на сына, буркнул:
— Здравствуй.
И вернулся за руль.
Елизар сел рядом и снова взял коробку на колени.
— Вторую включай, — сказал он. — Не первую. Вторую.
Демид Климович открыл рот, закрыл и включил вторую.
— Газ не трогай. Ногу с газа убрал и забыл. У неё задний привод, на льду газ тебе враг.
— Это я тебе говорил, — проворчал отец.
— Ты. Теперь сцепление. Медленно. Со мной вместе. Раз-и.
— Испытатели не считают.
— Сегодня считают. Два-и. Три-и.
Отец отпускал сцепление и шевелил губами вслед за сыном. Четыре-и. Пять. «Волга» задумалась, вздрогнула и тихо, на одних холостых оборотах, без визга и без рывка поползла вверх по льду. Мимо проплыл бетонный бортик с облезлой синей краской. На повороте наверху Елизар сказал «чуть-чуть руля, не больше», и отец дал чуть-чуть руля. Колёса выбрались на посыпанную солью дорогу. Демид Климович затормозил у обочины и выдохнул так, что запотело лобовое стекло.
Некоторое время оба молчали.
— Поворотник, — сказал Елизар.
— Что?
— Мы трогаемся от обочины. Поворотник.
Отец посмотрел на него, хотел что-то сказать и не сказал. Включил поворотник. Тот защёлкал на всю машину, громко, по-старому. Демид Климович, кажется, впервые за много лет услышал этот звук и слушал его с удивлением.
До ГИБДД они доехали за двенадцать минут. Всю дорогу Елизар командовал, а отец слушался. «Зеркало». «Пешеход справа». «Руку с рычага на руль». «Здесь сорок, пап». Демид Климович бурчал «да вижу я», «сам знаю», «без тебя сорок лет ездил», но делал всё, что говорили. На последнем светофоре он вдруг спросил, не поворачивая головы:
— Это вас в автошколе так учат? Командовать?
— Нет. Это я у тебя научился.
Отец хмыкнул и плавно, без единого рывка, тронулся на зелёный.
Без трёх минут девять «Волга» встала на стоянке у экзаменационного отдела. Встала криво, через разметку, наискосок. Елизар посмотрел на разметку, потом на отца.
— Знаю, — сказал Демид Климович. — Иди уже. Я переставлю.
Экзамен Елизар сдал с первого раза. На площадке была эстакада, и он поднялся на неё на счёт, беззвучно шевеля губами, так ровно, что экзаменатор поднял глаза от планшета. В городе, на подмёрзшем подъёме у старого парка, учебная машина впереди забуксовала, а Елизар включил вторую, убрал ногу с газа и прошёл мимо неё, как мимо столба. Инструктор с термосом ждал своих учеников у дверей отдела. Он пожал Елизару руку и сказал только:
— Полигону привет.
Отец ждал в «Волге». Переставленной ровно, точно между линиями. Когда Елизар сел рядом и показал ему пластиковую карточку с фотографией, Демид Климович долго её разглядывал, вертел, смотрел на свет, как смотрят на опытную деталь с завода. Потом кивнул на заднее сиденье. Коробка с медовиком стояла там, пристёгнутая ремнём безопасности.
— Это что?
— Медовик. Тебе.
Отец развязал ленту и открыл крышку. Медовик был цел. Только на самом краю, сбоку, одна кремовая завитушка была слегка примята.
— Вмятина, — сказал Демид Климович.
— Это на подъёме, — сказал Елизар. — Когда ты в третий раз поехал назад.
Отец помолчал.
— Значит, не годен?
— Годен, — сказал Елизар. — С замечанием. Поворотник при выезде из кооператива.
Демид Климович засмеялся. Громко, до слёз, как Елизар не слышал с детства. Он отломил кусок медовика прямо пальцами, как никогда не делал, и съел его, не вылезая из машины.
Дома Мирра Ивановна встретила их в прихожей, с полотенцем на плече.
— Ну? — спросила она. — Сдал?
— Сдал, — сказал Демид Климович.
— Кто? — уточнила Мирра Ивановна, переводя взгляд с одного довольного лица на другое.
Отец повесил куртку на крючок и подумал.
— Оба, — сказал он.
Мирра Ивановна, сохраняя нейтралитет, ничего не спросила. Положила обоим по пирогу с яблоками, одинаковых, как и обещала. А в декабре, когда кооператив так и не завёз песок, Демид Климович позвонил сыну в кондитерскую в половине восьмого утра и, откашлявшись, сказал, что едет на рынок за картошкой, а пандус опять как стекло.
— Тебе, может, по пути? — спросил он. — Посидишь рядом. Посчитаешь.
Елизар взял с витрины коробку с медовиком, перевязал её белой лентой и поехал. Своей машины у него пока не было.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
