Тир Ильдара Хуснутдинова стоял в городском парке у реки, между колесом обозрения и киоском с сахарной ватой. Деревянная будка, выкрашенная когда-то в зелёный, длинный прилавок, отполированный локтями до тёмного блеска, и пять пневматических винтовок на коротких цепочках, чтобы никто не унёс. В глубине, метрах в восьми, на железной полке сидели в ряд жестяные утки, жёлтые и зелёные, а над ними до самого потолка теснились призы. Мелкие брелоки и резиновые мячики внизу, зайцы и собаки посередине, а на самом верху, под гирляндой из лампочек, сидели большие медведи ростом с первоклассника.
Ильдару Фаридовичу было сорок пять, и тир он держал двенадцатый сезон. До этого работал механиком в автобусном парке, руки у него были крупные, спокойные, в мелких чёрных точках въевшейся смазки. Дело он знал. Десять пулек стоили триста рублей. Сбил семь уток, бери зайца. Сбил девять, бери собаку. Десять из десяти давали медведя. Медведь обходился Ильдару в две тысячи четыреста рублей оптом, и это было честно: десять из десяти за сезон выбивали человек пять, все как один крепкие мужики с широкими плечами, которые потом ещё неделю рассказывали об этом по всему парку.
В первую субботу сентября, ровно в одиннадцать, к прилавку подошла невысокая женщина лет шестидесяти восьми в бежевом плаще. Седые волосы были убраны в аккуратный узел, на груди на тонкой серебряной цепочке висели очки. В руке она держала холщовую сумку, из которой торчал батон.
— Десять, пожалуйста, — сказала она и положила на прилавок три сотенные, разглаженные так, будто их только что гладили утюгом.
— Пожалуйста, — улыбнулся Ильдар и высыпал в жестяную мисочку горсть пулек. — Какую винтовку возьмёте?
Она прошла вдоль прилавка, взяла в руки первую, вторую, заглянула в ствол третьей и сказала:
— Вот эту.
Потом сделала то, чего Ильдар за двенадцать лет не видел ни разу. Сняла очки и опустила их на цепочке на грудь. Встала к прилавку боком, левым плечом к уткам. Левый локоть уперла в бок, винтовку положила на ладонь, как на подставку. Щекой прижалась к прикладу и замерла. Дышать перестала, кажется, тоже.
Хлопок. Крайняя жёлтая утка звякнула и опрокинулась.
Она переломила ствол, вложила пульку, закрыла. Хлопок. Зелёная.
На шестой утке Ильдар перестал вытирать прилавок. На восьмой подошла девушка из киоска с сахарной ватой и встала у него за плечом. После десятой на полке не осталось ни одной стоящей утки.
— Медведя, пожалуйста, — сказала женщина и надела очки обратно. — Вон того, светлого, с бантом.
Ильдар снял медведя с верхней полки. Медведь был в метр ростом, мягкий, цвета топлёного молока, с красным атласным бантом на шее. Женщина взяла его под мышку, как берут свёрнутый ковёр, подхватила сумку с батоном и пошла к выходу из парка, не оглядываясь.
— Везёт же людям, — сказала девушка с ватой.
— Везёт, — согласился Ильдар.
Он поднял уток длинной палкой с крючком, протёр третью винтовку и выкинул эту субботу из головы.
Через неделю, ровно в одиннадцать, она пришла снова. Тот же плащ, та же цепочка, тот же батон. Три сотенные, разглаженные утюгом. Третья винтовка. Боком к прилавку, локоть в бок. Десять хлопков, десять уток.
— Того, коричневого, пожалуйста, — сказала она.
На третью субботу Ильдар уже ждал её с одиннадцати без пяти. Она пришла в одиннадцать ноль-ноль и выбила десять из десяти. На четвёртую тоже. На пятую девушка с ватой закрыла киоск на перерыв специально, чтобы посмотреть.
Вечером Ильдар сел в будке на табуретку и открыл тетрадку, в которую жена велела записывать выручку. Внизу страницы он вывел столбиком: пять медведей по две четыреста, это двенадцать тысяч. Минус полторы тысячи, которые женщина заплатила за пульки. Выходило минус десять с половиной. За пять суббот. А сезон шёл до конца ноября.
— Это ж она меня по миру пустит, — сказал он вслух тёмной будке.
Утки на полке ему не ответили.
Звали её, как выяснилось на шестую субботу, Леокадия Брониславовна. Пташинская. Ильдар, набравшись храбрости, попросил её расписаться в журнале «для отчётности», который завёл тем же утром специально ради неё. Она расписалась ровным, мелким, совершенно чертёжным почерком, каждую букву отдельно, как на штампе.
— Вы, извиняюсь, где так стрелять научились? — осторожно спросил Ильдар.
— Не отвлекайте, молодой человек, — ответила Леокадия Брониславовна и опустила очки на грудь.
Десять из десяти.
Тогда Ильдар начал хитрить.
Для начала он отодвинул уток. Полку можно было переставить на полтора метра дальше, к самой задней стенке, и в пятницу вечером Ильдар полчаса возился там с гаечным ключом. Утки стали казаться совсем маленькими, как пуговицы на чужом пальто. Ильдар сам выстрелил десять раз на пробу и сбил шесть.
В субботу Леокадия Брониславовна подошла к прилавку, посмотрела в глубину тира и чуть приподняла бровь.
— Переехали? — спросила она.
— Ремонт, — сказал Ильдар.
— Ну-ну, — сказала Леокадия Брониславовна.
Десять из десяти. Тёмно-рыжий медведь в клетчатом шарфе ушёл из парка у неё под мышкой.
Через неделю Ильдар сделал то, за что потом ему было стыдно. Вечером в пятницу он взял третью винтовку, ту самую, и подкрутил на ней мушку. Совсем чуть-чуть, на полоборота вбок. Обычный человек этого бы не заметил вовсе, просто мазал бы и ругал себя за кривые руки. Ильдар положил винтовку на её обычное место и всю ночь спал плохо.
В субботу Леокадия Брониславовна выстрелила один раз. Пулька попала утке в самый край крыла, утка качнулась, подумала и всё-таки упала. Леокадия Брониславовна опустила винтовку, посмотрела на мушку, потом на Ильдара. Ильдар стал очень внимательно смотреть на колесо обозрения.
— У вас тут мушку повело, — сказала она ровным голосом. — Влево, на полтора деления. Вы бы поправили, а то люди мажут и думают, что это они такие косые.
— Поправлю, — пробормотал Ильдар.
— Ничего, я возьму поправку, — сказала Леокадия Брониславовна.
Остальные девять уток она сбила, ни разу не задев края. Ильдар отдал ей медведя в синем комбинезоне и в тот же вечер вернул мушку на место. Больше он к прицелам не прикасался.
Следующим было правило. Ильдар написал маркером на картонке «Суперприз только с одной руки» и повесил её над прилавком. Он рассчитывал, что женщина под семьдесят одной рукой винтовку просто не удержит. Винтовка весила почти три килограмма.
Леокадия Брониславовна прочитала картонку, надела очки, сняла очки и встала к прилавку уже не боком, а прямо, как стоят дуэлянты в старом кино. Правую руку вытянула, левую убрала за спину. Ствол у неё не дрожал. Совсем. Ильдар смотрел на этот ствол и видел, что дрожит у него самого, но это была уже нижняя губа.
Десять из десяти.
— Хорошее правило, — похвалила Леокадия Брониславовна, забирая медведя с подсолнухом в лапах. — Дисциплинирует.
Потом Ильдар запустил старый механизм. Под полкой с утками проходила цепь, ещё от прежнего хозяина, и если покрутить ручку на моторе, утки ехали по кругу, ныряли за перегородку и выныривали с другой стороны. Механизм не включали лет пять, он скрипел, как несмазанная дверь в подъезде, и пах горелой пылью. Ильдар смазал его, перебрал шестерёнки и в субботу утром запустил.
Утки поехали.
Леокадия Брониславовна понаблюдала за ними секунд двадцать, шевеля губами. Как будто считала.
— Шаг цепи у вас неравномерный, — сообщила она. — Третья утка от второй дальше, чем пятая от четвёртой. Но это неважно.
И сбила все десять на ходу. На последней, зелёной, утка даже не успела доехать до перегородки.
Не помогли и утки размером со спичечный коробок, которые Ильдар выпилил из жести за два вечера. Не помогло правило «не дольше трёх секунд на выстрел»: Ильдар отсчитывал вслух и сбивался, потому что она стреляла быстрее, чем он успевал сказать «два».
В тетрадке появилась отдельная страница с надписью «Л. Б.». Цифра внизу росла каждую субботу, как сугроб в феврале.
Девушка из киоска с сахарной ватой теперь болела за Леокадию Брониславовну открыто. Она выходила к тиру с палочкой ваты в руке и после каждого хлопка шёпотом говорила: «Есть». Ильдар косился на неё, как на предательницу.
На одиннадцатую субботу он попробовал договориться по-хорошему.
— Леокадия Брониславовна, — сказал он, когда она положила на прилавок свои три разглаженные сотенные. — Давайте так. Я вам просто отдам медведя. Вот прямо сейчас. Любого, какого скажете. Без стрельбы. Только вы, может, в следующую субботу… отдохнёте?
Леокадия Брониславовна посмотрела на него поверх очков долгим учительским взглядом. Под таким взглядом сорок человек в классе замолкают одновременно.
— Молодой человек, — сказала она. — Я не за медведями к вам хожу.
— А за чем?
— Приз есть результат, — сказала Леокадия Брониславовна. — Не возьму приз, значит, результата не было. А он был. Третью винтовку, пожалуйста.
Десять из десяти. Медведь с вышитым сердечком на пузе.
А в однокомнатной квартире Леокадии Брониславовны на пятом этаже кирпичной пятиэтажки в это время становилось тесно. Первый медведь, светлый, с красным бантом, сел на диван. Второй и третий тоже сели на диван, и диван кончился. Четвёртый устроился в кресле, пятый на шкафу, шестой на холодильнике, откуда смотрел вниз так укоризненно, что холодильник Леокадия Брониславовна стала открывать боком. Медведь в синем комбинезоне спал на её кровати у стенки и по ночам наваливался ей на плечо.
По воскресеньям звонил по видеосвязи сын, прораб из другого города, всегда на ходу и в каске.
— Мам, — сказал он в октябре, прищурившись в экран. — Это что у тебя за спиной?
— Медведь, — ответила Леокадия Брониславовна.
— А за ним?
— Тоже медведь.
— Мам, ты там зоопарк открыла? Или замуж собралась, и это он тебя так обхаживает?
— Не говори глупостей, — сказала Леокадия Брониславовна и пересадила медведя с подсолнухом так, чтобы он не попадал в кадр. — Это призы.
— Какие призы?
— Заслуженные, — сказала она и перевела разговор на его стройку.
Ильдар ничего этого не знал. Он знал только, что в тетрадке на странице «Л. Б.» теперь значится минус двадцать три тысячи сто.
В тот вечер, после одиннадцатого медведя, он долго не закрывал будку. Парк опустел, колесо обозрения встало, девушка с ватой ушла. Ильдар сидел на табуретке за прилавком и смотрел на своих уток. Они стояли в ряд под гирляндой, жёлтая, зелёная, жёлтая, зелёная, и в тёплом свете лампочек было хорошо видно то, чего он давно старался не замечать. Краска облупилась до серого металла, у третьей слева был смят клюв, седьмая стояла чуть косо, как человек, переминающийся с ноги на ногу. Утки были старые, ещё советские, доставшиеся ему от прежнего хозяина вместе с будкой. Их били пульками сорок лет подряд.
Новый комплект Ильдар присматривал третий год. Пластиковые мишени трескались после сотни выстрелов, хорошие жестяные стоили сорок тысяч за набор, и ехать за ними надо было за тысячу километров. А был ещё сварщик из гаражного кооператива за рекой, который брался вырезать из листовой стали хоть утку, хоть жирафа, только дайте ему чертёж. С размерами. В трёх видах.
Чертёж Ильдар рисовал уже два раза. Оба раза сварщик держал листок в вытянутой руке, вертел его, клал на капот и говорил одно и то же:
— Ильдар. Это не чертёж. Это ребёнок рисовал курицу.
Ильдар сидел в будке и смотрел на смятый клюв третьей утки. И вспоминал, как в одну из суббот Леокадия Брониславовна, отстреляв свои десять, задержалась у прилавка, посмотрела на полку и сказала, будто сама себе:
— Утка у вас третья слева на два миллиметра просела. И пропорции у неё, конечно… Кто это вообще проектировал?
— А вы откуда знаете, что на два? — удивился тогда Ильдар.
— Я сорок лет черчение в школе вела, молодой человек, — ответила Леокадия Брониславовна. — Я кривизну через забор вижу.
Тогда он пропустил это мимо ушей. Теперь, в пустом парке, под гирляндой, он вдруг выпрямился на табуретке так резко, что она скрипнула.
Всю следующую неделю Ильдар просидел в объявлениях, и в среду нашёл то, что искал: в проектном институте на другом конце города съезжал с этажа конструкторский отдел и распродавал мебель. В объявлении между шкафами и стульями стояло: «Кульман, рабочий, с рейсшиной, самовывоз. 1500 р.».
В четверг вечером Ильдар и сварщик из гаражей выносили кульман с третьего этажа по узкой лестнице. Чугунное основание весило, как хороший мотоцикл. Доска размером с дверь на каждом повороте норовила встать поперёк пролёта, рейсшина болталась на тросиках и звенела.
— Ты мне скажи, — пыхтел сварщик, упираясь в основание плечом. — Ты тир держишь или конструкторское бюро открываешь?
— Сам пока не знаю, — честно ответил Ильдар.
К полуночи кульман на одолженной газели доехал до парка. Охранник на воротах посветил фонариком в кузов и махнул рукой: такую вещь, видно, решил он, красть никто не станет.
В пятницу Ильдар закрыл тир на час раньше. Он снял с верхней полки всех медведей, которые там ещё оставались, до единого, сложил их в мешки и унёс в подсобку. Средних зайцев и собак тоже убрал. На освободившееся место, прямо за полкой с утками, туда, где под гирляндой всегда сидели самые большие призы, он поставил кульман. Наклонил доску так, чтобы её было видно от прилавка, и приколол кнопками по углам чистый лист ватмана, большой, белый, хрустящий. А потом достал из ящика свою вторую попытку нарисовать утку, ту самую, про курицу, и приколол её в уголок.
Отошёл к прилавку. Посмотрел. Поправил гирлянду, чтобы свет падал на доску.
В субботу, в одиннадцать ноль-ноль, Леокадия Брониславовна подошла к прилавку. Положила три разглаженные сотенные. Взяла третью винтовку, проверила ствол и опустила очки на цепочке на грудь. Встала боком, левым плечом вперёд. Подняла глаза к верхней полке, куда смотрела каждую субботу, выбирая, кого унесёт сегодня.
Медведей там не было.
Ни одного. Ни светлых, ни рыжих, ни с бантами. Вместо них под гирляндой стояла одна-единственная вещь, которую ни под мышку, ни в сумку с батоном не возьмёшь. Её и вдвоём-то еле дотащили.
Леокадия Брониславовна смотрела на неё секунд десять.
И впервые за всю осень опустила винтовку.
Она положила её на прилавок, аккуратно, стволом к уткам, как кладут на парту линейку. Надела очки. Потом сняла их и надела снова, будто не верила стёклам.
— Это кульман, — сказала Леокадия Брониславовна.
— Кульман, — подтвердил Ильдар.
— С рейсшиной.
— С рейсшиной.
— А противовес вы зачем перетянули? — спросила она совсем другим голосом, строгим и деловым. — У вас доска сейчас сама поедет вниз, как только на неё обопрёшься.
И, не дожидаясь ответа, пошла вдоль прилавка к боковой дверце. За двенадцать сезонов Ильдар не пускал за прилавок ни одного посетителя. Тут он молча откинул щеколду.
Леокадия Брониславовна прошла по узкому проходу вдоль стенки, мимо мешков с пульками, мимо полки с утками, и встала перед кульманом. Подкрутила барашек на противовесе, качнула доску. Провела ладонью по ватману, и Ильдару показалось, что ладонь у неё на этот раз чуть-чуть дрогнула. Потом она увидела в уголке его листок с уткой.
Она смотрела на утку долго. Девушка из киоска с сахарной ватой, которая, как всегда, вышла к тиру ровно в одиннадцать, перестала жевать.
— Кто это чертил? — спросила наконец Леокадия Брониславовна.
— Я, — признался Ильдар.
— Вид сверху у вас с видом спереди не совпадает. Вообще. Сверху утка у вас, получается, без клюва. Размеры не проставлены, толщина металла не указана, шарнира нет. Штриховка, простите, как будто курица по листу гуляла.
— Сварщик тоже про курицу говорит, — вздохнул Ильдар.
— Ваш сварщик разбирается в предмете, — одобрила Леокадия Брониславовна.
— Зачем вы это сюда поставили, Ильдар Фаридович? — спросила она. — Только честно.
И Ильдар рассказал честно. Про уток, которых били сорок лет, и про сварщика, которому нужен чертёж в трёх видах. Про тетрадку, страницу «Л. Б.» и минус двадцать три тысячи сто. Про мушку, которую он подкрутил, и как ему потом было стыдно. Это он сказал быстро, глядя в пол.
Леокадия Брониславовна выслушала всё молча, не перебивая, сложив руки перед собой, как на педсовете.
— Мушку я заметила, — сказала она. — Ещё бы.
— Я понял, — сказал Ильдар.
Она помолчала, глядя на кульман. Потом сказала:
— Мне было шестнадцать, когда я выполнила кандидата в мастера спорта. Пневматическая винтовка, десять метров. Тир у нас был в подвале спортивной школы, сырой, с трубами под потолком, зимой там пар шёл изо рта. Тренер говорил, что у меня рука не дрожит, потому что я злая. А я не злая. Я просто не люблю неточность. В девятнадцать я поступила на художественно-графический, и стрелять стало некогда. Потом школа. Сорок лет тушь, рейсфедер, лекала. Если у человека, который чертит тушью, дрогнет рука, он переделывает весь лист. Целиком. Я переделывать не люблю.
— А к нам как попали? — спросил Ильдар.
— В августе шла через парк с рынка, — сказала Леокадия Брониславовна. — Срезала дорогу. Услышала, как у вас хлопает. Пятьдесят лет не слышала, а узнала сразу. Постояла у колеса, посмотрела, как у вас мужчина с бородой мажет. И подумала: а вдруг я всё забыла? Пришла проверить. Не забыла.
— А медведи?
— А медведей, — Леокадия Брониславовна посмотрела на него поверх очков, — у меня в однокомнатной квартире одиннадцать штук. Они сидят на диване, на шкафу и на холодильнике. Один спит со мной. Холодильник я открываю боком. Сын думает, что я завела поклонника.
Девушка с ватой за прилавком прыснула и закашлялась.
Ильдар смотрел на неё и вдруг понял, что надо говорить прямо сейчас, пока она стоит у кульмана, а не у прилавка.
— Леокадия Брониславовна, — сказал он. — Нарисуйте мне уток. По-человечески. С размерами, в трёх видах, или в скольких там надо. Я заплачу, сколько скажете.
— Денег не возьму, — сразу сказала Леокадия Брониславовна.
Ильдар сник.
— Не возьму денег, — повторила она, — а возьму вот что. Слушайте внимательно, я два раза не объясняю.
Она загнула палец.
— Первое. Медведей вы заберёте. Всех, кроме одного, светлого с бантом, он первый. Остальных десятерых я привезу на такси, а вы посадите обратно на полку, и пусть их выигрывают люди, которым они нужны. Свою дыру в тетрадке закроете.
Ильдар открыл рот и закрыл.
— Второе. По субботам с десяти до одиннадцати, до открытия, тир мой. Бесплатно. И вы мне закажете настоящие спортивные мишени, бумажные, с кольцами. Утка падает, и всё, а куда я в неё попала, не видно. Мне надо видеть, куда я попадаю. До миллиметра.
— Закажу, — сказал Ильдар. — Сегодня же.
— Третье, — сказала Леокадия Брониславовна и положила ладонь на доску кульмана. — Вот это. Унести его невозможно, вы правильно рассчитали. Значит, вы мне его привезёте. На то место, где сейчас сидят медведи. Мой кульман списали вместе со школьным кабинетом в девяносто восьмом году, и я по нему до сих пор скучаю. Чертить уток я буду дома. У вас тут сквозняк, а ватман сквозняков не любит.
Ильдар посмотрел на кульман, потом на неё, потом опять на кульман.
— По рукам, — сказал он и протянул ей свою большую ладонь в чёрных точках смазки.
Леокадия Брониславовна пожала её коротко и крепко, как жмут руку после хорошего матча.
— И мушку на третьей проверьте ещё раз, — добавила она, выходя из-за прилавка. — На всякий случай.
В тот день она не стреляла. Первый раз за всю осень. Просто постояла у прилавка, пока Ильдар записывал в тетрадку её адрес, и ушла через парк со своей сумкой и батоном. Без медведя.
Медведи вернулись в понедельник. Таксист выгружал их у входа в парк по два, обнимая, и сказал, что за двадцать лет за рулём такого не возил. Ильдар рассадил их на верхней полке в прежнем порядке, рыжего в клетчатом шарфе на самый край. Страницу «Л. Б.» в тетрадке он аккуратно перечеркнул крест-накрест.
Кульман поехал в обратную сторону в среду, на той же газели. Сварщик ворчал на лестнице пятиэтажки, что второй раз за неделю таскает чугун, но на пятом этаже притих: в комнате, на том месте у окна, где раньше теснились медведи, стоял чисто вымытый пустой угол. Леокадия Брониславовна заранее отмерила его рулеткой.
Всю зиму она чертила. Сын по воскресеньям видел теперь за её спиной не медведей, а большую наклонную доску, и однажды спросил, не открыла ли она проектное бюро. Она сказала, что открыла, и спросила, ровно ли у него на стройке кладут кирпич.
В феврале сварщик получил от Ильдара папку. Вынул первый лист, подержал в вытянутой руке, положил на капот, долго молчал. Потом сказал:
— Вот это чертёж.
В апреле, когда тир открылся, на полке под гирляндой стояли новые утки, жёлтые и зелёные, из толстой жести, на шарнирах. Сбитая утка падала и сама, на пружинке, поднималась обратно. Леокадия Брониславовна спроектировала ещё мельницу с крыльями и зайца, который шевелил ушами. Утки в нижнем ряду, детском, были на четыре миллиметра шире остальных. «По расчёту», как сказала она, и никаких других объяснений Ильдар не добился.
По субботам с десяти до одиннадцати в тире хлопало ровно и редко. Леокадия Брониславовна стреляла по бумажным мишеням с кольцами и потом подолгу рассматривала их в очках, прижимая к свету. Все дырки кучно сидели в середине, рваным пятачком размером с монетку. Иногда пятачок был чуть больше, и тогда она хмурилась и говорила: «Ветер».
В одиннадцать она уступала место первым посетителям, а сама шла через парк домой. Светлый медведь с красным бантом сидел на верхней кромке кульмана и смотрел, как она чертит.
Ильдар потом говорил, что выгоднее сделки у него не было за все двенадцать сезонов. А Леокадия Брониславовна, когда её спрашивали, почему в ту субботу она ушла без приза, поправляла: приз она взяла. Просто он не поместился под мышку.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
