Арбузы Тагир Мингазов решил вырастить в прошлом августе, на обочине Свердловского тракта, у самого края своего участка. Там, где кончалась свежая укладка и начинался старый, в заплатах, асфальт, третью неделю стоял под выцветшим зонтом грузовик с арбузами. Продавец, загорелый мужчина в шлёпанцах на босу ногу, сидел на перевёрнутом ящике и разглядывал дорожную бригаду так, будто она приехала отнимать у него место.
— Почём? — спросил Тагир, вытирая руки ветошью.
— Шестьдесят за кило. Харабалинские, — ответил продавец. — Сам растил.
Тагир выбрал один, постучал по нему костяшкой, послушал. Арбуз отозвался гулко и глубоко, как бочка с водой.
— А у нас бы такой вырос? — спросил он, сам не понимая зачем.
Продавец поглядел на небо, на свинцовую тучу над лесополосой, на мокрый после вчерашнего ливня щебень.
— У вас тут асфальт и тот не вызревает, — сказал он. — Какие арбузы.
Бригада за спиной заржала. Тагир не засмеялся. Тридцать один год он клал асфальт на Южном Урале, где по всем нормативам класть его можно с мая по сентябрь, и то если повезёт. А клали и в октябре, под мокрым снегом, с горелками, потому что дорога людям нужна сейчас, а не по нормативу. Пятьдесят семь лет, мастер дорожного участка, лицо обветренное до цвета кирпича. Он заплатил за арбуз, отнёс его в кабину и до самой базы молчал.
Дома арбуз оказался красным, сладким, с ровными чёрными семечками. Наиля ела свою половинку ложкой, как в детстве, и жмурилась. Тагир ел и смотрел в окно, на мокрый двор.
— Ты чего такой? — спросила Наиля.
— Думаю, — ответил Тагир.
— Про что?
— Про климат.
Наиля засмеялась и больше не спрашивала. Двадцать шесть из своих пятидесяти четырёх лет она проработала кассиром в отделении банка на Комсомольском проспекте, и за эти годы научилась отличать, когда муж думает, а когда уже решил. Тогда он ещё думал.
Решил он в феврале. В субботу вернулся из садового магазина с бумажным пакетом и выложил на кухонный стол три пакетика семян. «Огонёк», «Сибирские огни» и «Ультраранний». На каждом был нарисован разрезанный арбуз, алый и глянцевый, такой, какого не бывает даже на рынке.
— Это что? — спросила Наиля, хотя по картинке всё было понятно.
— Арбузы, — сказал Тагир. — Будем растить на даче.
— Тагир. Это Урал.
— Дороги здесь тоже строить нельзя, — ответил Тагир. — А строим.
Наиля посмотрела на пакетики, на мужа, потом достала из ящика под телевизором толстую тетрадь в клетку с надписью «Хозяйство» на обложке. Эту тетрадь, вернее, четвёртую по счёту, она вела с девяносто восьмого года. Газ, свет, лекарства, подарки, бензин, ремонт крыши на даче. Скупой она не была, просто любила, чтобы цифры сходились, как в кассе в конце смены. Она открыла чистую страницу и аккуратно, ровным кассирским почерком, вывела наверху: «Арбузы». Потом ниже: «Семена, 3 пакета — 288».
— Ты что, считать будешь? — обиделся Тагир.
— Конечно, — сказала Наиля. — А как же. Мне ж интересно, почём у тебя выйдет мечта.
В конце марта Тагир замочил семена на мокром полотенце в блюдце и поставил на батарею. Через три дня из тридцати проклюнулись двадцать семь. Тагир пересчитал белые хвостики с лупой, которой раньше читал только мелкий шрифт в проектной документации.
— Девяносто процентов всхожести, — объявил он. — Как объект без замечаний сдать.
Через неделю квартиру было не узнать. Торфяные стаканчики стояли на подоконнике в кухне, на подоконнике в спальне, на подоконнике в зале и на застеклённом балконе, где по ночам было прохладно, поэтому там Тагир повесил фиолетовую фитолампу за тысячу восемьсот девяносто рублей. Фикус Наили, двадцатилетний, с листьями размером в ладонь, переехал на пол в угол. Кактусы ушли на шкаф. В каждой комнате на подоконнике появилось по градуснику, и утром и вечером Тагир записывал показания в отдельную тетрадку. На её обложке он вывел фломастером: «Бахча».
— Тагир, у нас в спальне светится, как в ночном клубе, — сказала Наиля на третью ночь.
— Это для фотосинтеза, — ответил он из темноты. — Им надо четырнадцать часов света.
— А мне надо восемь часов сна.
— Отвернись к стенке.
Она отвернулась и ещё долго лежала с открытыми глазами в фиолетовом сиянии, улыбаясь в подушку.
Однажды утром Наиля вышла на кухню раньше обычного и остановилась в дверях. Тагир, уже в рабочей куртке, сидел на корточках перед подоконником и вполголоса разговаривал со стаканчиками.
— Ну что, ребята. На улице минус четыре, у вас плюс двадцать три. Нормально. Я на объезд, к вечеру буду. Не вытягивайтесь, слышите? Кто вытянется, того на дачу не возьму.
Наиля тихо ушла обратно в коридор и там долго смеялась в полотенце. Вечером в тетради «Хозяйство» появилась строчка: «Стаканчики, грунт — 640». А под ней: «Лампа — 1 890». Она подвела черту карандашом, чтобы потом не путаться.
К маю рассада вымахала крепкая, тёмно-зелёная, с толстыми мохнатыми стебельками и тремя-четырьмя настоящими листьями. Ни одна не вытянулась. Тагир каждый вечер поворачивал стаканчики к свету другим боком и проверял пальцем землю.
Дача у Мингазовых была в садовом товариществе за Шершнями: шесть соток, щитовой домик с верандой, две яблони, малина вдоль забора и старый каркас от теплицы, с которого ветер ещё позапрошлой зимой сорвал весь поликарбонат. Вот на месте этого каркаса, в самом солнечном, южном углу участка, Тагир и задумал свою грядку.
Идея пришла к нему не из интернета, а с работы. Каждый год в мае, когда бригада выходила на первую укладку, он видел одно и то же: воздух плюс восемнадцать, а свежий асфальт на солнце к обеду разогревается так, что на него не сядешь. Чёрное греется. Чёрное держит тепло. Это знает любой дорожник.
— Сделаем печку, — сказал он Наиле в машине по дороге на дачу. — Снизу навоз, он горит, греет корни. Сверху чёрная плёнка, она греет землю от солнца. Как асфальт, только наоборот.
— Почему наоборот? — спросила Наиля.
— Потому что в асфальт ничего не сажают, — объяснил Тагир.
В середине мая он выкопал траншею четыре метра в длину, метр в ширину и в сорок сантиметров глубиной. Копал два выходных подряд, аккуратно, по шнуру, со срезанными под прямым углом стенками, как под бордюр. Сосед через дорогу, электромонтёр из трамвайного депо, грузный мужчина с вечной сигаретой за ухом, подошёл к забору на второй день и долго смотрел.
— Тагир, ты что, траншею под кабель тянешь? — спросил он.
— Под арбузы, — ответил Тагир, не разгибаясь.
Электромонтёр вынул сигарету из-за уха, посмотрел на неё и сунул обратно.
— Ну-ну, — сказал он.
Навоз Тагир заказал на конной ферме под Кременкулем. Фермер привёз полный прицеп к воротам товарищества и вывалил кучу прямо у столба, потому что дальше по раскисшей улице его «уазик» не шёл. Три с половиной тысячи вместе с доставкой. Тагир возил навоз тачкой полдня, а председательша товарищества, сухонькая женщина в резиновых сапогах и с папкой под мышкой, дважды выходила на крыльцо правления и закрывала нос рукавом.
— Тагир Ильдусович, это надолго? — крикнула она.
— До вечера, — пообещал Тагир. — Потом землёй закрою, пахнуть не будет.
— Да я не про запах, — вздохнула председательша. — Я про вас. Надолго это у вас?
Тагир сделал вид, что не расслышал.
На дно траншеи он положил слой старого сена, на сено полметра навоза, утоптал, пролил двумя вёдрами кипятка из бака, сверху насыпал двадцать сантиметров чистой земли с перегноем. Грядка встала над дорожкой горбом, как свежая насыпь. Потом он натянул поверх неё чёрную плёнку, плотную, в сто пятьдесят микрон, прижал края досками и кирпичами, расставил над грядкой дуги и приготовил белое укрывное полотно на холодные ночи. В тетради «Хозяйство» появились «Навоз — 3 500» и «Плёнка, дуги, укрывной — 2 150».
На третий день грядка задышала. Наутро, когда над товариществом ещё висел холодный туман, из щелей под досками поднимался лёгкий белый пар. Соседка слева, высокая прямая старуха лет семидесяти, сорок лет проработавшая агрономом в тепличном комбинате, вышла к своей сетке-рабице в телогрейке поверх ночной рубашки и уставилась на этот пар.
— Тагир, у тебя тлеет, что ли? — спросила она.
— Горит, — с гордостью ответил Тагир. — Навоз горит.
Он присел, отогнул край плёнки и воткнул в землю длинный стальной щуп с круглой шкалой на конце. Этот термометр для асфальтовой смеси он купил себе сам, за тысячу двести, хотя на участке таких лежало три штуки. Брать рабочее домой он не любил.
— Плюс тридцать восемь, — объявил он. — На глубине пятнадцати.
Агрономша помолчала. Потом подошла поближе к сетке, внимательно оглядела грядку, дуги, доски, плёнку.
— Всё правильно сделал, — сказала она наконец. — По науке. И навоз, и плёнка, и дуги. Только, Тагир, лето ты этим не нагреешь. На Урале арбуз — это лотерея. Раз в десять лет бывает такое лето, что он вызревает. Остальные девять он вызревает в магазине.
— Значит, мне выпадет, — ответил Тагир.
Последней покупкой стала бочка. Тагир где-то вычитал, что арбуз нельзя поливать холодной водой из шланга, только тёплой, не ниже двадцати пяти градусов, иначе корни встанут. Он нашёл на «Авито» старую дубовую бочку на сто двадцать литров, в стальных обручах, у мужика в Копейске. Мужик сказал, что бочка ещё дедовская, из-под огурцов, а продаёт он её, потому что жена перешла на банки. Отдал за полторы тысячи. Тагир поставил её у грядки на два кирпича, наполнил из шланга и опустил в воду свой щуп. С этих пор поливал он только из бочки и только тогда, когда стрелка доходила до двадцати пяти.
— Наиля, — сказал он вечером, заглядывая в тетрадь через её плечо. — Сколько там уже?
— Одиннадцать тысяч сто шестьдесят восемь, — ответила Наиля, не поднимая глаз. — Если с бочкой и с твоим градусником.
— Это ещё по-божески, — сказал Тагир.
— Это ещё ничего не выросло, — сказала Наиля.
Высаживал он десятого июня, как учили все форумы: на Южном Урале раньше нельзя, заморозки. В плёнке над грядкой прорезал шесть крестообразных лунок, по три в ряд, и в каждую посадил самый крепкий куст. Остальные двадцать один стаканчик выбросить рука не поднялась. Тагир высадил их вдоль забора под обычный кусок прозрачной плёнки, просто так, на всякий случай.
В ночь на четырнадцатое июня ударило плюс один. Утром все двадцать один куст у забора лежали чёрные и мокрые, как тряпочки. А шесть на грядке-печке стояли под белым полотном живые, зелёные и даже, как показалось Тагиру, слегка удивлённые.
— Видала? — сказал он Наиле и показал на забор, потом на грядку. — Вот. Работает.
Наиля видела. И впервые за всю весну не сказала ничего смешного.
Лето в тот год выдалось уральское, то есть всякое. Неделя жары, неделя дождей, потом снова жара, потом короткий злой град, который Тагир пережидал, стоя над грядкой с растянутым над головой куском полотна. Каждый вечер после работы он заезжал на дачу, хотя от участка до Шершней было сорок минут через весь город. Снимал укрывное, проверял щупом землю, черпал ковшом из бочки тёплую воду и лил под каждый куст ровно по два литра.
А потом садился на перевёрнутое ведро рядом с грядкой и рассказывал арбузам новости.
— На тракте сегодня карту меняли, у развязки, — говорил он вполголоса. — Каток сломался, гидравлика потекла. Пока ждали запчасть, ребята обедали на обочине и спрашивали про вас. Я сказал, что растёте. Не подведите.
Соседи слушали из-за заборов. Электромонтёр через дорогу стоял у своей бани с сигаретой и качал головой. Агрономша слева однажды не выдержала.
— Ты им ещё радио поставь, — посоветовала она через сетку.
— Радио у них в спальне было, — ответил Тагир. — Не понравилось.
Наиля ездила на дачу по выходным. Она полола малину, варила на плитке компот из прошлогодней вишни и смотрела, как муж ползает на коленях вокруг шести кустов. Иногда она приносила ему к грядке термос с чаем и садилась рядом на соседнее ведро. Над товариществом гудели шмели, пахло нагретой плёнкой, малиной и немного всё-таки навозом.
— Тагир, а ты понимаешь, что ты с ними разговариваешь? — спросила она как-то.
— Понимаю, — сказал он.
— И что?
— Ты с банкоматом тоже разговариваешь, — сказал Тагир. — Когда он деньги зажёвывает. Я слышал.
Наиля подумала и спорить не стала.
В начале июля на кустах появились жёлтые цветы. Пчёл в товариществе было мало, а в прохладные дни и вовсе ни одной, поэтому Тагир опылял сам. Взял из гаража новую мягкую кисточку для лака, вставал в выходные в шесть утра и, пока роса не высохла, переносил пыльцу с мужских цветков на женские, у которых под лепестками сидела крошечная полосатая завязь. Делал он это так осторожно, будто разглаживал шпатлёвкой трещину на мостовой. Агрономша наблюдала поверх сетки и ничего не говорила. По её лицу было видно, что сорок лет в теплице она тоже так делала и никому в этом не признавалась.
Завязалось много. Тагир оставил на каждом кусте по две самые крупные завязи, остальные оборвал, чтобы куст не тратил силы. Получилось двенадцать. Подкладывать под них ничего не пришлось: чёрная плёнка держала их сухими и тёплыми, как противень. Раз в неделю Тагир поворачивал каждый на четверть оборота, как поворачивают на вертеле мясо.
— Наиля, — сказал он в машине. — Двенадцать штук. Дюжина.
— Значит, по девятьсот тридцать рублей за штуку, — ответила Наиля, глядя в окно.
— Это ты к чему?
— Это я так. Чтобы ты знал.
Тагир посчитал в уме, и ему показалось, что это совсем недорого. За девятьсот тридцать рублей на тракте нельзя было отремонтировать и полметра обочины.
Дальше начиналось самое трудное. Ждать. По понедельникам на планёрке бригада, девять мужиков в оранжевых жилетах, первым делом спрашивала не про график, а про арбузы.
— Ильдусович, как там наши? — интересовался самый молодой, вальцовщик с серёжкой в ухе.
— Растут, — отвечал Тагир. — Самый большой кило двести. Если на глаз.
— А когда есть будем?
— В сентябре. Если лето не подведёт.
Лето подвело. В середине августа с севера пришёл холод. Днём плюс пятнадцать, ночью плюс шесть, дожди через день. Тагир стал оставаться на даче ночевать. Он закрывал грядку двумя слоями укрывного полотна, а под него, между кустами, укладывал пятилитровые бутылки с горячей водой, которую грел в домике на плитке. В три часа ночи вставал, менял остывшие бутылки на горячие и ложился обратно. Наиля, когда узнала, хотела сказать что-то строгое, но посмотрела на его красные от недосыпа глаза и сказала только:
— Им-то хоть тепло?
Арбузы росли. Медленно, но росли. Полосатые, тёмно-зелёные, с бледными, почти белыми полосками, тугие и блестящие от росы. Самый крупный, на втором кусте с краю, умещался на двух ладонях Тагира и тянул, по его подсчётам, на кило семьсот. Самый маленький еле дотягивал до девятисот граммов. Тагир каждый вечер обходил их, стучал костяшкой и слушал. Звук был какой-то не такой, не гулкий, как у того харабалинского на тракте, а плотный и короткий. Но что значит «не такой», он не понимал. Харабалинских он не растил.
— Плодоножка должна засохнуть, — объясняла через сетку агрономша. — И пятно снизу, где лежит, должно пожелтеть. Тогда спелый.
Тагир каждый день переворачивал арбузы и смотрел на пятна. Пятна оставались бледно-зелёными. Плодоножки стояли сочные, упругие, с мохнатыми усиками.
Тридцатого августа синоптики пообещали на первую ночь сентября минус два. Тагир прочитал прогноз в обед, на обочине, сидя в кабине. Отпросился у начальства на два часа раньше, впервые за много лет, и поехал на дачу.
Был уже вечер. Низкое холодное солнце висело над лесом за товариществом и светило сбоку, почти по земле, так что от каждого комка земли тянулась длинная тень. Ботва на грядке начала увядать: листья у краёв пожелтели и скрутились, плети полегли на чёрную плёнку. А среди них лежали его арбузы. Небольшие, полосатые, тёмно-зелёные, с бледными полосками. На одном, самом крупном, блестели капли вечерней росы. Тагир постоял над ними долго, засунув руки в карманы куртки.
— Ну что, ребята, — сказал он наконец. — Время.
Он срезал все двенадцать садовыми ножницами, оставляя хвостики по пять сантиметров, как советовала агрономша, и перенёс на веранду, на старое ватное одеяло. Арбузы лежали на одеяле рядком, и Тагир даже сфотографировал их на телефон, чего обычно не делал никогда. Фотографию он отправил Наиле. Через минуту пришёл ответ: «Красавцы. Одиннадцать тысяч сто шестьдесят восемь». И смайлик с поднятым большим пальцем.
Ночью действительно ударил минус два. Утром ботва на грядке почернела. Плёнка покрылась белым инеем, как дорога в октябре.
Резать первый Тагир решил в субботу и позвал соседей. Вечер выдался первый по-настоящему холодный: изо рта шёл пар, над баней электромонтёра поднимался дым. На веранде Наиля постелила клеёнку, поставила чайник и тарелку с чак-чаком. Пришли агрономша в той же телогрейке, электромонтёр с женой и председательша со своей папкой. Тагир выбрал самого крупного, кило семьсот, вымыл его в бочке, вытер полотенцем и положил на разделочную доску.
— Ну, — сказал он. — Назло климату.
Он упёр левую ладонь в полосатый бок и занёс большой Наилин нож. Нож вошёл с сухим тугим хрустом, и половинки медленно разошлись на доске.
Внутри арбуз был бледный. Почти белый, с еле заметной розоватой сердцевиной, и семечки в нём сидели белые, мягкие. По веранде поплыл свежий травяной запах, совсем не арбузный.
Стало тихо. Слышно было, как на плитке начинает шуметь чайник.
— Ну, зато хрустит, — сказал электромонтёр.
Жена толкнула его локтем.
— Не вызрел, — негромко сказала агрономша. — Я же говорила, Тагир. Лето не нагреешь.
Тагир ничего не ответил. Он смотрел на белые половинки так, как смотрел однажды на свежий асфальт, который поплыл под первым же ливнем. Потом молча взял со стола нож и потянулся ко второму арбузу, будто тот мог оказаться другим.
— Стой, — сказала Наиля и взяла его за запястье.
Она отрезала от бледной половинки тонкий ломтик, откусила, пожевала. И вдруг лицо у неё стало совсем другое: растерянное, как у девочки.
Каждое лето до двенадцати лет Наилю отправляли к бабушке в Харабали, под Астрахань, где арбузы до горизонта и где в сентябре их грузят в машины прямо с поля лопатами. Большие и сладкие бабушка продавала. А последние, мелкие, поздние, которые к холодам не успевали налиться, она не выбрасывала. Она солила их целиком в дубовой бочке в погребе. Зимой, когда Наиля приезжала на каникулы, бабушка спускалась вниз и приносила на тарелке маленький полосатый арбуз, мокрый, холодный, и разрезала его на кухне. Он шипел на языке, как газировка, был солёный и сладкий сразу, и ничего вкуснее Наиля в жизни не ела. Бабушка называла такие арбузы «последыши». И говорила: «Сладкие едят летом, а последыш в бочке дозревает».
В Челябинске таких мелких и недозрелых не продавали никогда. Наиля искала их тридцать лет, на рынках, в магазинах, на трассе у тех же харабалинских. Везли только большие и спелые.
— Тагир, — сказала она. — Не режь больше ни одного.
— Зачем они теперь? — глухо спросил Тагир.
— Это не неудача, — сказала Наиля. — Ты вырастил последышей. Самых правильных. Таких я с детства не видела.
Вечером она позвонила в Харабали маминой младшей сестре, которой шёл восьмидесятый год. Тётка выслушала и долго смеялась в трубку.
— На Урале? Последыши? — переспросила она. — Ну, Наилька, ну твой и упрямый. Пиши.
Наиля записывала в тетрадь «Хозяйство» на ту же страницу, под «Арбузами». Бочку вымыть с содой и запарить кипятком с можжевельником. Каждый арбуз проколоть деревянной палочкой в пяти-шести местах, на глубину пальца. Уложить плотно. На ведро воды полтора стакана соли и стакан сахара. «Сахару не жалей, ваши подсластить надо, — продиктовала тётка. — Сверху круг и гнёт. Два дня в тепле, потом в холод. И месяц не трогать. Главное, чтоб твой не трогал».
Бочка стояла у грядки. Тагир вылил из неё остатки воды, отскоблил с Наилей стенки, ошпарил кипятком из трёх чайников. Можжевельник он привёз на следующий день: знал куст на откосе у развязки, который сам когда-то не дал выкорчевать при расширении. Арбузы, одиннадцать штук, легли в бочку плотно, как кирпичи в кладку. Гнёт Тагир тоже принёс сам. Это был обрезок гранитного бордюра, отмытый и завёрнутый в чистый пакет.
— Ты что, с участка утащил? — ахнула Наиля.
— Списанный, — обиделся Тагир. — Битый угол. Акт есть.
Бочку на прицепе электромонтёра отвезли в гаражный кооператив, в погреб под гаражом. Тагир спускался туда каждый вечер, опускал в рассол свой щуп и записывал в «Бахчу»: «плюс шесть». Иногда садился на ступеньку и разговаривал с бочкой. Крышку не трогал. Наиля проверяла.
Открыли через тридцать один день, в воскресенье. Из-под круга поднялись мелкие пузырьки, запахло погребом, рассолом и чем-то сладким. Наиля вынула арбуз, положила на доску прямо на капоте машины и разрезала. Мякоть стала розовой, прозрачной, сочилась. Тагир откусил и замер. Шипело. Солёное, сладкое, холодное.
— Вызрел, — сказал он. — Всё-таки вызрел.
Наиля откусила со своей стороны, закрыла глаза и долго не открывала.
Один арбуз Тагир в ведре отвёз на участок, и бригада съела его на заднем борту грузовика под мелким дождём, без хлеба и в полной тишине. Один получила агрономша и потом попросила у Тагира семена: оставшиеся, на следующий год. Себе.
А в тетради «Хозяйство» под строчкой «Соль, сахар — 214» Наиля подвела черту и написала: «На следующий год. Семена — 4 пакета. Бочка — есть. Бордюр — есть».
— Четыре? — прочитал через её плечо Тагир. — Ты что, тоже?
— Тётка говорит, одной бочки мало, — сказала Наиля.
В апреле стаканчики снова встали на все подоконники. Наиля сама их пересчитала, сказала «на две бочки хватит» и ушла на работу. А Тагир присел перед самым дальним, в углу кухни, и сказал ему тихо, чтобы никто не слышал:
— А ты расти сладким. Тебя в бочку не отдам.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
