У третьего подъезда дома сорок по Заводской есть одно место, о котором знают все, кто хоть раз парковался во дворе после девяти вечера.
Остальные места тут как везде: вдоль газона ёлочкой, задом к бордюру, и выезжать из них надо в три приёма, глядя в зеркала и молясь, чтобы сзади не прошла бабушка с тележкой. А это стоит особняком. Справа крыльцо, до двери четыре шага. Сверху фонарь, старый, на бетонной опоре, с жёлтым светом, в котором даже лужа выглядит уютно. А спереди нет бордюра. Когда-то там был въезд к котельной, котельную давно снесли, а съезд остался, и с этого места можно уехать прямо, носом вперёд, на проезд к мусорным бакам и дальше на улицу. Ни одного движения назад.
Двор называл его просто: место под фонарём.
Гульнара Сафиуллина переехала в дом в июне и оценила это место за первую неделю. Ей было сорок четыре, она двадцать лет тренировала девочек по художественной гимнастике в спортивной школе на другом конце района, и всю жизнь опаздывала. Не на час, не скандально. На семь минут. На двенадцать. На четыре, если повезёт со светофорами.
Часы на руке она ещё в институте перевела на десять минут вперёд. Помогало ровно месяц, потом организм выучил поправку и стал опаздывать с учётом поправки.
— Гульнара Ренатовна, вы опять, — говорила ей завуч по утрам, глядя не на неё, а на настенные часы в коридоре.
— Я знаю, — честно отвечала Гульнара и бежала в зал, на ходу стягивая волосы в пучок.
Машина у неё была маленькая, красная, хэтчбек с круглыми фарами. Девочки из старшей группы называли её Помидоркой и рисовали на запотевшем заднем стекле рожицы, пока Гульнара искала в сумке ключи. Помидорка была быстрая, вёрткая и влезала куда угодно. Но выезжать задом из ёлочки по утрам, когда в девять уже надо быть в зале, Гульнара ненавидела. Каждый такой выезд съедал полторы минуты. Полторы минуты для человека, который всегда опаздывает на семь, это пятая часть жизни.
Место под фонарём давало эти полторы минуты обратно. Села, завела, поехала. Вперёд.
Проблема была в том, что место было занято.
По утрам, когда Гульнара выбегала из подъезда, под фонарём всегда стоял старый серебристый универсал. Длинный, аккуратный, чистый, с багажником, который, судя по всему, открывался со второго раза: однажды она видела, как его хозяин хлопал по крышке ладонью, словно успокаивал лошадь. Хозяин жил на пятом этаже. Звали его Никон Иванович Баландин, ему было пятьдесят девять, и про него во дворе знали три вещи. Что он часовщик и сидит в будке «Ремонт часов» в переходе у рынка. Что он всегда здоровается первым и приподнимает при этом кепку. И что спорить с ним бесполезно, потому что он не спорит.
А вечером, когда Гульнара возвращалась с тренировок, универсала под фонарём не было. Там стояло ведро.
Обычное старое оцинкованное ведро, серое, с помятым боком. Оно стояло ровно посередине места, будто его поставили по линейке. Никого не просило, ни на что не намекало. Просто стояло. И весь двор понимал, что это значит: занято.
В первый раз Гульнара приехала в девять с четвертью, обнаружила ведро, посмотрела на ёлочку вдоль газона, где оставалась одна дырка между чьим-то джипом и кустом сирени, и подумала: «Ну нет».
Она вышла из машины, взяла ведро за дужку и переставила его к опоре фонаря. Ведро было пустое и звякнуло. Потом заехала на место, заглушила мотор и посидела немного в тишине, глядя на жёлтый свет на капоте. Хорошо было, честное слово.
Утром под дворником Помидорки лежала записка.
Листок был вырван из маленького блокнота в клетку, сложен вдвое ровно по середине, и почерк на нём был такой мелкий и аккуратный, что Гульнара сначала решила, что это напечатано.
«Уважаемая владелица красной машины. Прошу не ставить автомобиль на место у фонаря. Оно нужно. Спасибо. Н. Б., кв. 57».
Гульнара перечитала дважды. Больше всего её задело «оно нужно». Не «моё», не «я тут всегда стою», не «будьте людьми». Нужно. Кому нужно? Зачем? Под фонарём не принимали роды и не тушили пожары. Это было место для машины, а машина была у каждого.
Она достала из бардачка ручку, перевернула листок и написала своим крупным почерком, которым двадцать лет заполняла протоколы соревнований:
«Уважаемый владелец ведра. Нужно всем. Г. С., кв. 12. P. S. Ведро стоит у столба, его никто не тронул».
И положила записку под дворник универсала. Ночевал он в эту ночь не под фонарём, а в глухом углу у мусорных баков, куда никто не встаёт: носом в берёзу, косо, одним колесом на газоне. Выглядело это как обида, выставленная напоказ. Гульнара так и решила: демонстрация.
Тут надо объяснить одну вещь, без которой эта история непонятна. Гульнара видела универсал под фонарём только утром. Вечером там было ведро. Она уходила в восемь сорок, а возвращалась в девять, и что происходило с местом между этими двумя часами, её не интересовало. Картина в её голове складывалась простая: часовщик ставит машину на лучшее место на ночь, а днём, уезжая по делам, держит его ведром, чтобы, не дай бог, никто не занял. Жадность, как она есть. Мелкая, аккуратная, в клеточку.
На следующий вечер ведро стояло на месте. И оно было полное.
Песок был мокрый, тяжёлый, речной, явно не из детской песочницы. Гульнара попробовала поднять ведро одной рукой, как вчера, и чуть не оставила на асфальте плечо. Тогда она сделала то, что двадцать лет показывала девочкам: поставила ноги шире, присела, спину держала прямо, взялась двумя руками и встала. Ведро поднялось. Она отнесла его к опоре фонаря, поставила аккуратно, даже развернула дужкой к подъезду, чтобы удобно было забирать.
С четвёртого этажа на неё смотрел мужчина, который курил на балконе в майке, несмотря на октябрь.
— Килограммов пятнадцать, — сказал он сверху, ни к кому не обращаясь.
— Двенадцать, — ответила Гульнара, не поднимая головы, и пошла домой.
Утром под дворником снова был листок в клетку.
«Г. С. Прошу не трогать ведро. Место нужно с 22:40. Спасибо. Н. Б.»
Цифры он написал так, будто это было расписание поездов. Гульнара повертела листок и рассмеялась вслух, прямо на крыльце. С двадцати двух сорока! Человек, у которого под окном стоит машина всю ночь и полдня, расписывает время по минутам, как будто это не парковка во дворе, а взлётная полоса.
Она ответила в тот же день, на обороте:
«Н. Б. Я приезжаю в 21:00. Кто первый встал, того и тапки. Г. С.»
Слово «тапки» она подчеркнула. Получилось немного детсадовски, но ей понравилось.
Война пошла по-настоящему.
Через два дня рядом с ведром появилась табуретка. Деревянная, голубая, с одной некрашеной ножкой, явно приделанной позже. Табуретку Гульнара переставила к ведру, к опоре. Получилась маленькая композиция: столб, ведро, табуретка. Мужчина с таксой из второго подъезда, который выгуливал собаку ровно в девять, остановился, посмотрел на композицию, потом на Гульнару, потом снова на композицию.
— Натюрморт, — сказал он таксе. Такса согласилась.
Двор следил. В девять вечера на Заводской было мало развлечений, а тут каждый вечер у третьего подъезда что-то происходило. Соседка с первого этажа, у которой на подоконнике стояли герани, приоткрывала форточку, когда слышала, как заезжает красная машина. Мужчина с четвёртого этажа перестал делать вид, что вышел покурить. Но когда однажды Гульнара задержалась на соревнованиях в Сарапуле и приехала в одиннадцать, такса из второго подъезда, говорят, полвечера просидела у двери и не хотела идти домой.
Записки ходили каждый день. Никон Иванович писал коротко, мелко и всегда вежливо. «Г. С. Табуретку прошу не уносить, она от бабушки. Н. Б.» Гульнара отвечала: «Н. Б. Табуретка у столба. Бабушке привет. Г. С.» Он: «Г. С. Бабушке сто два года. Привет передам. Н. Б.» Она, честно говоря, не ожидала, что у этого человека есть чувство юмора, и это её разозлило ещё больше.
Однажды они столкнулись в лифте.
Никон Иванович вошёл на пятом, в кепке, с авоськой, в которой лежали кефир и батон. Приподнял кепку.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый, — ответила Гульнара.
Лифт поехал вниз. На четвёртом он кашлянул.
— Оно правда нужно, — сказал Никон Иванович, глядя на кнопки.
— Мне тоже, — сказала Гульнара, глядя на те же кнопки. — Я каждое утро опаздываю.
— Я знаю, — сказал он. — Вы выходите в восемь сорок три. Иногда в сорок семь.
Гульнара открыла рот, но лифт приехал, дверь разъехалась, и часовщик вышел первым, придержав ей дверь подъезда. Объяснять он ничего не стал. Она так и не поняла, что в этом разговоре было обиднее: что он знает её минуты или что она опаздывает даже на минуты, которые сама не знала.
Через неделю ведро оказалось пристёгнуто к опоре фонаря. Обычным велосипедным тросиком с кодовым замком, серым, в пластиковой оплётке. Тросик был короткий, ведро стояло вплотную к столбу, и сдвинуть его было некуда.
Гульнара в тот вечер постояла над ним под мелким дождём минуты три. Жёлтый свет фонаря лежал на мокром асфальте, в песке блестели капли, в окнах вокруг горели кухни. Потом она села в Помидорку, медленно подала её вперёд и остановилась так, что ведро осталось перед бампером, сантиметрах в двадцати. Маленькая машина влезла на место целиком, вместе с ведром. Это был её звёздный час. Двадцать лет она учила девочек, что если снаряд мешает, надо не бороться со снарядом, а найти для тела место вокруг него.
На этот раз записку оставила она, первой.
«Н. Б. Ваше ведро в полной безопасности. Я его не трогала. Г. С.»
Мужчина с четвёртого этажа в тот вечер, говорят, курил дольше обычного и один раз хлопнул в ладоши. Соседка с геранями закрыла форточку с таким звуком, будто ставила точку.
Утром универсал снова ночевал у мусорных баков, носом в берёзу. Гульнара, пробегая мимо, впервые заглянула в него через стекло. Ничего особенного: чистый коврик, на зеркале никаких висюлек. Только водительское сиденье было придвинуто к рулю почти вплотную, а на нём лежала маленькая вышитая подушка. Она удивилась, потому что Никон Иванович был ростом под метр девяносто, а потом решила, что часовщики, наверное, и машину водят так же, как работают: носом в самую деталь. И побежала. Было восемь сорок шесть.
В субботу она решила взять место честно. По-спортивному, на старте.
В пятницу она вернулась с соревнований за полночь, и универсал, конечно, стоял под фонарём. А по выходным он не уезжал вообще, это она уже заметила: вставал с пятницы и до понедельника. Значит, рассудила Гульнара, рано или поздно хозяин куда-нибудь поедет, на рынок, на дачу, к той самой бабушке ста двух лет. И вот тогда она будет рядом.
Будильник она поставила на пять сорок. Для человека, который в рабочие дни выходит в восемь сорок три (иногда в сорок семь), это был подвиг. Натянула пуховик прямо на пижаму, налила чаю в термос, спустилась, перегнала Помидорку на проезд к мусорке, носом к фонарю, метрах в десяти, и стала ждать.
В шесть было темно. В семь стало серо. В восемь мужчина с таксой вышел на утреннюю прогулку, увидел красную машину на проезде, увидел внутри Гульнару с термосом, ничего не сказал и пошёл с таксой в обход, вдоль гаражей. В девять у соседки с первого этажа открылась форточка.
В девять двадцать из подъезда вышел Никон Иванович в кепке, с той же авоськой. Посмотрел на универсал, потом на Помидорку. Подошёл, наклонился к её окну. Гульнара опустила стекло.
— Доброе утро, — сказал он и приподнял кепку. — Я сегодня никуда не поеду.
— А завтра? — спросила Гульнара.
— И завтра, — ответил Никон Иванович. — Хлеба купить я пешком.
И ушёл за хлебом. Пешком. Гульнара допила чай, вернула Помидорку в ёлочку, выезжая из которой потом в понедельник опоздала на девять минут, и весь день на тренировках была такая злая, что девочки из старшей группы сделали программу с лентой без единой помарки. Со страху, сказала потом одна из них.
В понедельник ведро снова стояло посередине места. Тросик стал длиннее метра на полтора: часовщик его удлинил, чтобы ведро не жалось к столбу. Гульнара посмотрела на эту конструкцию и впервые за месяц почувствовала что-то вроде нежности. Длинный тросик работал в обе стороны. Она взяла ведро, отнесла обратно к столбу, тросик послушно лёг петлёй на асфальт, и Помидорка встала на место.
«Н. Б. Длинный тросик работает в обе стороны. Г. С.»
Ответа в тот раз не было. Под дворником утром лежал только жёлтый кленовый лист. И это почему-то было хуже записки.
А во вторник, когда война шла уже месяц, в спортивной школе меняли ковёр в большом зале, и все вечерние тренировки отменили.
Гульнара узнала об этом в обед. Свободный вечер. Она поехала домой в пять, в самый час пик, и к дому приехала в семнадцать сорок, когда окна во дворе только начинали загораться. Такого не было ни разу за все четыре месяца.
Ведро стояло посередине места, на длинном тросике. Фонарь только что зажёгся, свет был ещё бледный, неуверенный. Ни души. Даже такса ещё не вышла.
Гульнара переставила ведро к столбу, заехала на место, заглушила мотор. Посидела. Ей было немного стыдно, и она не могла понять за что. Место пустовало с обеда, никто на него не претендовал, а она его просто заняла, раньше обычного, вот и всё. Взяла сумку, вышла из машины, нажала на брелок. Помидорка мигнула.
И тут хлопнула дверь подъезда.
Никон Иванович вышел на крыльцо без кепки, в старой рабочей куртке. В правой руке он нёс металлический ящик с инструментами, тяжёлый, судя по тому, как его повело в сторону. Гульнара встала у машины и приготовилась. Двадцать лет на соревнованиях учат одному: если идёт скандал, встречай его лицом и с прямой спиной.
Но часовщик на неё даже не посмотрел. Он спустился с крыльца, прошёл мимо Помидорки и пошёл прямо к фонарю.
Поставил ящик у опоры. Открыл крышку. Вернулся в подъезд и вынес оттуда складную стремянку, а под мышкой у него было что-то большое, круглое, завёрнутое в старое байковое одеяло в синюю клетку.
Гульнара стояла и смотрела. Форточка у соседки с геранями тихо открылась.
Никон Иванович поставил стремянку к столбу, проверил ногой, не качается ли, развернул одеяло. Внутри оказалось зеркало. Большое, выпуклое, круглое, сантиметров шестьдесят в диаметре, в оранжевом пластиковом ободе. Такие висят на выездах из дворов и на поворотах в гаражных кооперативах, чтобы видеть, кто едет из-за угла. К ободу сзади был прикручен кронштейн: латунный, аккуратный, с двумя хомутами, явно сделанный не на заводе, а руками.
Он поднялся на три ступеньки, накинул хомуты на опору, затянул их ключом. Потом спустился, отошёл на несколько шагов, посмотрел в зеркало, вернулся, поднялся снова и повернул его на пару сантиметров. Отошёл опять. Повернул ещё. Он делал это так, как, наверное, выставлял баланс в часах: никуда не торопясь, со злой точностью.
— Вы что делаете? — не выдержала Гульнара.
— Зеркало, — ответил Никон Иванович, не оборачиваясь.
— Я вижу, что зеркало. Зачем?
— Чтобы видно было.
— Кому видно?
Он затянул последний хомут, спустился со стремянки и посмотрел на свои часы. Часы у него были старые, на кожаном ремешке, с потёртым стеклом.
— В двадцать два сорок увидите, — сказал он. — Если не опоздаете.
Сложил стремянку и ушёл в подъезд. Ящик с инструментами остался стоять у столба, открытый.
Гульнара посмотрела, куда смотрит зеркало. Оно смотрело не на место под фонарём. Оно смотрело в тот самый глухой угол у мусорных баков, между последним контейнером и берёзой, куда никто никогда не вставал по своей воле. Заехать туда носом ещё можно. А вот выбраться потом получится только задом, вслепую, по узкой щели, где справа железо, а слева дерево. По уму туда надо вставать задом с вечера, и тогда утром выезжаешь вперёд, как человек. Только задом в эту щель в темноте не попадал никто.
В двадцать два двадцать пять Гульнара спустилась во двор. Сама не знала зачем. Поужинала, помыла чашку, посмотрела в окно на открытый ящик у столба и поняла, что не уснёт. Впервые в жизни она пришла куда-то на пятнадцать минут раньше.
Никон Иванович уже был внизу. Стоял у фонаря с фонариком в руке, в кепке. Увидел её, приподнял кепку и ничего не сказал.
В двадцать два сорок во двор въехал серебристый универсал.
Он въехал медленно, по проезду, мимо ёлочки, и остановился напротив третьего подъезда. Фары упёрлись в красную Помидорку под фонарём. Мотор работал. Машина стояла и не двигалась так долго, что мужчина с таксой, как раз выходивший на вечернюю прогулку, замер на крыльце вместе с таксой.
Потом стекло водителя опустилось. За рулём сидела маленькая женщина в большом вязаном шарфе. На сиденье под ней лежала вышитая подушка.
— Никон, — сказала женщина очень спокойным голосом. — Там стоит машина.
— Стоит, — согласился Никон Иванович, подходя к окну.
— Это то, о чём я думаю?
— Это оно, Суса.
— Я туда не поеду.
— Поедешь, — сказал он. — Я зеркало повесил.
Женщина посмотрела на зеркало. Потом на угол у мусорных баков. Потом на Гульнару, которая стояла у крыльца и чувствовала, как у неё горят уши.
— Добрый вечер, — сказала ей женщина. — Вы, значит, Г. С. А я Сусанна Ильинична. Я тридцать один год за рулём. И я ни разу в жизни не ездила задом.
Объяснение заняло минут пять, и половину его Сусанна Ильинична говорила сама, а половину, когда она замолкала, договаривал Никон Иванович.
Права она получила в двадцать шесть. На первом же занятии по заднему ходу инструктор так на неё рявкнул, что она снесла учебной машиной пустой мусорный бак, и бак катился потом по площадке, гремя, а вся группа смотрела. С тех пор что-то в ней защёлкнулось. Ездила она прекрасно, без единой царапины, зимой и летом, но только вперёд. Тридцать один год она выбирала магазины с парковкой насквозь, заправки с выездом прямо и дворы, где можно сделать круг. Работала она диспетчером в такси, вела вечерние смены до десяти, и, по словам Никона Ивановича, знала весь город так, как никто из её водителей: где можно развернуться, не сдавая назад, а где нельзя.
— Я ста сорока водителям каждый вечер говорю, куда ехать, — сказала Сусанна Ильинична. — Им и в голову не приходит, что я бы сама туда не въехала.
Место под фонарём было единственным в их дворе, откуда она могла и заехать вперёд, и выехать вперёд. Поэтому Никон Иванович в обед, когда она уезжала на смену, ставил ведро. Поэтому ему нужно было именно с двадцати двух сорока. А в те ночи, когда место было занято, Сусанна Ильинична заезжала носом в угол у мусорки, а на следующий день в обед муж приходил из своей будки в переходе, выводил универсал задом и подавал ей к подъезду, как карету.
— А почему вы мне просто не сказали? — спросила Гульнара.
— Она запретила, — сказал Никон Иванович.
— Засмеют, — пояснила Сусанна Ильинична. — Весь двор. Диспетчер, который не умеет назад.
Мужчина с таксой на крыльце деликатно закашлялся и сделал вид, что разглядывает небо.
Гульнара посмотрела на зеркало, на щель между контейнером и берёзой, потом на маленькую женщину в шарфе. И неожиданно для себя самой засмеялась. Не над ней. Просто всё это было настолько знакомо, что по-другому было нельзя.
— Сусанна Ильинична, — сказала она. — Я двадцать лет учу девочек делать перекидку назад. Знаете, чего они боятся больше всего? Не боли и не падения. Того, что сзади не видно. Вперёд они прыгают куда угодно. А назад у них отключается всё. Двенадцатилетние, восьмилетние, мастера спорта, без разницы. Это не стыдно, это голова так устроена.
— И что вы с ними делаете? — спросила Сусанна Ильинична.
— Ставлю рядом. Говорю, куда смотреть. И считаю вслух.
Она обошла универсал и открыла пассажирскую дверь. Никон Иванович молча отошёл к углу у мусорки и встал там с фонариком, у самой берёзы.
Первая попытка закончилась тем, что универсал встал поперёк проезда и Сусанна Ильинична сказала, что всё, она пойдёт пешком до конца жизни. Вторая кончилась в полуметре от контейнера, криво. На третьей она перестала оборачиваться через плечо и стала смотреть, куда ей велела Гульнара: в боковое зеркало и в большое круглое, на столбе, где весь угол было видно целиком, с берёзой, контейнером и Никоном Ивановичем, который светил фонариком и показывал ладонями расстояние, как показывают рыбаки, только наоборот, всё меньше и меньше.
— Руль держите не как сковородку, — говорила Гульнара. — Как обруч. Ладонями, мягко. Дышите. Не туда, сюда смотрите. Ещё. Ещё чуть-чуть. Хорошо. Хорошо, я сказала!
— Сорок, — говорил из угла Никон Иванович. — Тридцать. Двадцать. Стоп.
На четвёртой попытке универсал встал в угол. Ровно, задом, сантиметрах в двадцати от берёзы.
Сусанна Ильинична заглушила мотор и долго сидела, не снимая рук с руля. Потом сказала:
— Я хочу ещё раз.
Она выехала и заехала ещё раз. С двух попыток. Мужчина с таксой на крыльце всё-таки не выдержал и сказал «во», и такса тявкнула. А форточка у соседки с геранями в этот раз не захлопнулась, а тихонько прикрылась, будто там кто-то улыбался.
Утром под дворником Помидорки лежал листок в клетку.
«Г. С. Спасибо. Место у фонаря ваше. Ведро забираю. Н. Б.»
Гульнара сфотографировала записку, потом сложила её вдвое и убрала в бардачок. А под дворник универсала, который стоял в углу ровно, как по линейке, положила свою:
«С. И. Вчера: четыре попытки, потом две. Сегодня в 22:40 повторяем. Не опаздывать. Г. С.»
Перечитала. Посмотрела на часы. Было восемь сорок одна, по-настоящему. Часы на руке, если честно, она перевела обратно ещё вечером.
Через неделю Сусанна Ильинична вставала в угол с одной попытки. Через две начала вставать задом и у работы. Ведро с песком Никон Иванович действительно забрал, но не домой: к декабрю оно стояло у крыльца, и песком из него посыпали ступеньки, когда подмерзало.
Зеркало так и висит на опоре фонаря, на латунном кронштейне. В нём по вечерам видно весь двор сразу: красную машину под жёлтым светом, серебристый универсал, задом в углу у берёзы, и мужчину с таксой, который каждый раз останавливается напротив и поправляет шапку, как перед витриной.
А по утрам, когда Гульнара выбегает из подъезда, Никон Иванович, если оказывается на крыльце, приподнимает кепку и говорит время. Не «доброе утро», а время.
— Восемь тридцать девять, — сказал он в прошлый четверг.
— Рекорд, — ответила Гульнара и поехала. Вперёд.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
