Лида приехала помогать бабушке разбирать вещи. Мария Ивановна переезжала к дочери, и квартиру, в которой прожила сорок один год, надо было собрать в коробки.
Разбирали третий день. Посуда, книги, банки, пальто, которое давно никто не носил.
Лида открыла большой шкаф в спальне — полированный, с зеркалом внутри дверцы, с тем особенным запахом лаванды и старого дерева, который бывает только в таких шкафах.
Верхние полки были обычные: постельное, скатерти, отрезы ткани.
А две нижние полки занимали полотенца.
Новые. Каждое сложено вчетверо, перевязано атласной ленточкой, и на каждом висела картонная этикетка на нитке.
Лида пересчитала. Двадцать восемь штук.
Махровые, льняные, вафельные. С петухами, с васильками, одно даже с кружевом по краю. Часть явно советские, часть купленная недавно.
— Бабуль, — крикнула она в коридор. — Тут полотенец на три семьи. Ты почему ими не пользуешься?
— Это не для пользования, — ответила Мария Ивановна.
— А для чего тогда?
— На чёрный день.
Это был ответ, которым в их семье закрывали любой неудобный вопрос. Так же отвечали на «зачем ты хранишь эти банки» и «почему ты не купишь себе новое пальто».
Лида хмыкнула и стала складывать полотенца в коробку.
И на четвёртом или пятом заметила в углу мелкую вышивку.
Синими нитками, очень аккуратно, крестиком: число, месяц и год.
Она развернула следующее. Там тоже была вышивка, и год стоял другой.
Тогда Лида села на пол и стала раскладывать полотенца по датам.
Первое — восьмое марта девяносто седьмого года. Второе — восьмое марта девяносто восьмого. Третье — девяносто девятого.
Двадцать восемь полотенец. Двадцать восемь лет подряд, без единого пропуска. Последняя дата — этот март.
Лида родилась в декабре девяносто шестого.
Она сидела на полу среди этих полотенец и не могла сообразить, что спросить первым.
Мария Ивановна зашла в комнату, посмотрела на разложенное по полу и вздохнула.
— Ну вот, — сказала она. — Я думала, при мне не откроешь.
— Бабушка. Что это?
Старуха села на край кровати.
— Приданое твоё, — сказала она. — Я его с твоего первого года собираю. Каждый год к восьмому марта по одному покупала.
— Двадцать восемь лет.
— Двадцать восемь, — кивнула Мария Ивановна. — В этом году последнее взяла, с кружевом. Уже с пенсии.
Лида молчала.
— Ты не думай, я не выжила из ума, — сказала бабушка. — Я знаю, что сейчас так не делают. Сейчас всё в магазине, кому оно надо, полотенце это.
Она разгладила покрывало ладонью.
— Просто у меня самой ничего не было. Ни-че-го. Мы в пятьдесят четвёртом сюда с матерью приехали с одним чемоданом. Мне замуж выходить, а у меня две простыни и наволочка.
— И что?
— И ничего. Стыдно было, — сказала Мария Ивановна просто. — Не бедности стыдно, а того, что мне мать ничего дать не могла, хоть и рвалась. Я тогда решила: моя дочка так стоять не будет. И внучка не будет.
— У мамы тоже такой шкаф был?
— Был, — сказала бабушка. — Двадцать два полотенца. Она их до сих пор в даче держит, мне не признаётся.
Лида засмеялась и заплакала одновременно, как это бывает, когда до тебя доходит.
— Ты почему не говорила?
— А зачем говорить, — пожала плечами Мария Ивановна. — Сказала бы — ты бы начала «бабуль, не надо, у меня всё есть». А мне надо было.
Полотенца Лида перевезла к себе. Все двадцать восемь.
Она свадьбу играла в августе. На стол постелила ту скатерть, а гостям в ванной положила два полотенца из шкафа: с васильками, девяносто девятого года, и льняное, две тысячи третьего.
Бабушка сидела за столом в новом костюме и делала вид, что не замечает.
Заметила. У неё весь вечер были красные глаза.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
