Библиотека была районная, при доме культуры: два зала, семь стеллажей, запах бумаги и пыльного дерева. Постоянных читателей человек сорок, и всех Надежда Сергеевна знала в лицо.
Он приходил по субботам, к открытию.
Здоровался, вешал куртку на крючок у двери, шёл к третьему стеллажу и доставал с полки одну и ту же книгу. Потом садился за столик у окна.
Сидел час-полтора. Иногда читал, иногда просто держал её раскрытой и смотрел во двор, где стояли гаражи и росла старая липа.
Потом закрывал, ставил на место и уходил.
Книга была самая обычная: томик Паустовского 1978 года, потрёпанный, в бумажной обложке, подклеенной по корешку скотчем. Таких в стране напечатали сотни тысяч.
Домой он её не брал ни разу. Формуляр на него завели в первый же год, но он остался почти пустым: две-три записи в самом начале, и всё.
Надежда Сергеевна за двенадцать лет так и не решилась спросить.
Мало ли у человека своё. Приходит, сидит тихо, книги не портит, здоровается. В библиотеке к таким привыкают быстро.
А позапрошлой весной библиотеку начали сокращать.
Пришло указание оптимизировать площади и фонд: списать ветхое, дублирующее и то, что не выдавалось на дом годами.
Книги отбирали по формулярам. Тот самый Паустовский попал в список одним из первых: по документам за двенадцать лет его не взяли домой ни разу.
В субботу Надежда Сергеевна встретила своего читателя у двери.
— Сергей Анатольевич, — сказала она. — Я вам должна сказать. Мы фонд списываем. Вашу книгу тоже.
Он молчал так долго, что она испугалась.
— Простите, — сказала она. — Я знаю, вы к ней ходите.
— А можно я тогда её заберу? — спросил он наконец. — Насовсем.
— Так вы её и на дом взять могли, — растерялась библиотекарь. — Двенадцать лет. Что ж вы не брали-то?
И тогда он объяснил.
Они с женой познакомились в этой самой библиотеке в восемьдесят пятом году. Она приходила сюда каждую неделю и читала запоем.
У неё была привычка, за которую библиотекари ругают: она делала карандашные пометки на полях. Легонько, чтобы стёрлось, но стирала не всегда.
Этот томик Паустовского был её любимым. Она перечитывала его раз в год и всегда с карандашом.
Жены не стало в две тысячи одиннадцатом. Ей было пятьдесят три года.
Дома у них остались её вещи, её очки, её почерк в записных книжках. Всё это он разбирать не смог: часть отдал дочери, часть сложил в коробки и убрал на антресоли.
А сюда стал приходить.
— Понимаете, — сказал он, — дома у меня её вещи. А тут её мысли. Она вот тут написала карандашом: «Как точно» — на полях, у абзаца про осень. И вот тут ещё, галочка и восклицательный знак.
Он раскрыл книгу на середине и показал.
— Я эту книгу домой не брал, потому что она не моя. Она общая. Её читали до меня, читали после. Я подумал: приду — а мне скажут, что кто-то взял, и я приду в другой раз.
Надежда Сергеевна взяла книгу и посмотрела на полях.
Действительно, карандашом. Мелко, аккуратно, без нажима. «Как точно». Галочка. В одном месте — «прочитать Оле», и это, видимо, была их дочь.
Она закрыла книгу и сказала:
— Списывать мы её не будем.
— Но у вас же указание.
— У меня фонд, — сказала библиотекарь. — И я его формирую.
Дальше было вот что.
Книгу оставили в фонде и поставили обратно на третий стеллаж, на прежнее место. Надежда Сергеевна завела на неё отдельную карточку и сама, вручную, вписала туда все двенадцать лет субботних читальных выдач, задним числом — чтобы по документам книга числилась одной из самых востребованных в отделе.
Сергей Анатольевич ходит по-прежнему.
И теперь у него есть спутник: он приводит с собой внучку, ей девять. Она читает своё, за соседним столиком.
А прошлой осенью он сказал Надежде Сергеевне, что скоро начнёт приносить и показывать девочке те страницы, где карандашом.
Пока рано, говорит. Пусть подрастёт.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
