В семь лет его усадили за пианино. Уроки он прогуливал чаще, чем посещал.
Эдвард Кеннеди Эллингтон родился 29 апреля 1899 года в Вашингтоне. Учительницу музыки звали Мариетта Клинкскейлз. Мальчик считал, что фортепиано не его дело, и почти каждое занятие норовил улизнуть на пустырь, где играли в бейсбол. Позже он сам признавался, что пропустил больше уроков, чем отсидел.
Прозвище «Дюк», то есть «герцог», прилипло к нему ещё в школьные годы. Не за музыку, а за манеру держаться и за внимание к тому, как он одет.
Рисовал он при этом лучше, чем играл. Настолько лучше, что в 1916 году ему предложили стипендию художника в Институте Пратта в Бруклине. По тем временам это был редкий шанс получить профессию с понятным будущим.
Он отказался. И за три месяца до выпуска ушёл из школы совсем.
Со стороны это выглядело как глупость, за которую в семье принято долго вздыхать. Но к тому моменту у него уже был опыт, который всё решил.
Летом 1914 года подросток подрабатывал за стойкой с газировкой в кафе Poodle Dog. Ноты он читал плохо, играл на слух, подбирая то, что слышал вокруг. Там же, между заказами, он сочинил свою первую вещь и назвал её Soda Fountain Rag.
Дальше начинается то, что объясняет всего Эллингтона сразу.
Одну мелодию он играл весь вечер. Сначала как уанстеп. Потом как тустеп. Потом вальсом, потом танго, потом фокстротом. Танцующие меняли шаг, звали друг друга на новый танец и не догадывались, что слушают одну и ту же музыку, вывернутую наизнанку пять раз подряд.
Пианист, у которого в запасе одна пьеса, но который умеет сделать из неё пять, зарабатывает столько же, сколько пианист с пятью пьесами. Только он ещё и слышит, как устроена музыка.
Первое платное выступление принесло ему семьдесят пять центов. Зал назывался True Reformer’s Hall.
А потом художник и музыкант в нём пригодились одновременно.
Эллингтон открыл дело по изготовлению вывесок и афиш. Заказы шли от лавок, парикмахерских, залов, где устраивали вечера с танцами. И когда у него просили афишу для танцевального вечера, он между делом уточнял, кто будет играть. Если оркестра не было, оркестр находился: его собственный.
Работало это и в обратную сторону. Когда его звали играть, он спрашивал, кто рисует объявление. Обычно никто. Значит, нарисует он.
Одни и те же люди платили ему дважды за один вечер, и обе услуги были настоящими.
К началу двадцатых у него уже было несколько составов, которые он рассылал по разным площадкам города. Сам он сидел за пианино в том из них, где вечер был важнее.
Стипендию художника он так и не взял. Кисти, впрочем, пригодились: сначала на вывесках, потом в аранжировках, где он расписывал партии так, как раскладывают краски, оставляя каждому инструменту свой оттенок.
Человека, который в детстве считал, что фортепиано не его дело, сегодня знает весь мир. А первая его мелодия так и осталась при нём: он сочинил её на слух, играл по памяти и много лет обходился без единой записанной ноты.
