Зимний вечер в Таганроге. Гимназист первого класса только что пообедал и сел за латинскую грамматику. Перевод, слова, потом длинный урок по Закону Божьему. Сальная свечка мигает, нагар приходится снимать щипцами.
Дверь открывается. На пороге отец в шубе и глубоких кожаных калошах, руки серо-синие от мороза.
— Я сейчас уйду по делу, а ты, Антоша, ступай в лавку и смотри там хорошенько, — говорит отец.
— В лавке холодно, — отвечает мальчик, моргая, чтобы не заплакать. — А я и так озяб, пока шёл из гимназии.
— Ничего. Оденься хорошенько, и не будет холодно.
— На завтра уроков много…
— Уроки выучишь в лавке, — обрывает отец. — Скорее! Не копайся!
Мальчик натягивает ватное гимназическое пальто и рваные калоши, идёт за прилавок и садится на ящик из-под казанского мыла перед конторкой. Макает перо. Перо стукается о лёд: чернила в чернильнице замёрзли. В лавке так же холодно, как на улице, и сидеть ему здесь часа три, не меньше. О латыни можно забыть. Завтра единица, а за единицу дома спросят отдельно.
Эту сцену через много лет записал его старший брат Александр. А мальчика звали Антон Павлович Чехов.
«Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары»
Он родился 17 (29) января 1860 года в Таганроге, в маленьком домике на Полицейской улице. Третий ребёнок в семье, где выросли пятеро сыновей и дочь.
Дед его, Егор Михайлович, был крепостным. В 1841 году он сам выкупил на волю себя и семью. Отец, Павел Егорович, мальчишкой служил в лавке у таганрогского купца, прошёл путь от «мальчика» до приказчика и к тридцати годам открыл собственную торговлю. Над входом висела чёрная вывеска с сусальным золотом: «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары». Ниже вторая, поскромнее: «На вынос и распивочно». Из подвала, где стояли бочки с вином, в лавку вела лестница.
Главное правило отец повторял постоянно:
— Без хозяина товар плачет. Свой глаз всегда нужен.
Этим «своим глазом» и стали дети. Больше всех доставалось двум старшим, Саше и Антоше. После гимназии они шли за прилавок, отвешивали кофе, отмеривали конопляное масло, считали сдачу. Уроки готовили там же, за конторкой, под разговоры завсегдатаев, которые заходили пропустить рюмку и рассказать анекдот. Иногда какой-нибудь маклер спохватывался:
— А ты, Антоша, не слушай. Тебе рано ещё.
Двойки отец объяснял просто: ленью.
— Нахожу же я время прочитать за конторкою две кафизмы из Псалтири, а ты не можешь маленького урока выучить! — упрекал Павел Егорович сына. И грозил выдрать, если отметка повторится.
Мать, Евгения Яковлевна, пробовала заступаться. В воскресенье мальчика подняли к ранней обедне, потом был домашний акафист, чаю толком не дали, и снова в лавку.
— Павел Егорович, пожалей ты ребёнка! — просила она. — Дай ему хоть в воскресенье отдохнуть.
— Пускай приучается, — отвечал отец. — Я тружусь, пускай и он трудится.
Бегать по двору не разрешалось: сапоги побьёшь. Шалить тоже: балуются только уличные мальчишки. Играть с товарищами нельзя: товарищи бог знает чему научат.
Одно лето выдалось особенно тяжёлым. В Таганрог провели железную дорогу, и отец решил, что пассажиры с вокзала непременно будут заходить за покупками. Открыл возле станции маленькую лавчонку и посадил туда старших сыновей. Вставать приходилось в пять утра, запирать около полуночи. Пассажиры шли мимо. К августу мальчики осунулись и похудели, а отец подвёл итог: убыток. Одного керосина на лампы сожгли за лето рублей на тридцать.
Хор из кузнецов
Была у Павла Егоровича и настоящая страсть: церковное пение. Он играл на скрипке, пел по нотам, какое-то время был регентом соборного хора. Потом собрал собственный хор из таганрогских кузнецов. Люди это были неграмотные, ноты для них ничего не значили, но голоса у них были мощные, а усердия хоть отбавляй.
Не хватало только детских голосов. И отец, не спрашивая, есть ли у сыновей слух, поставил их в хор. Двум старшим достались партии первого и второго дисканта. Антону, самому младшему из троих, пришлось петь альтом. Голосок у него был слабый, слух так себе.
Спевки шли в большой комнате рядом с лавкой. Кузнецы рассаживались на ящиках из-под мыла и свечей, отец прижимал скрипку к груди, и пение тянулось с десяти вечера до полуночи. У гимназистов слипались глаза, но уйти спать было нельзя. А утром, к семи, в гимназию. Перед большими праздниками отец будил детей в два-три часа ночи и вёл на утреню в любую погоду.
Сердобольные знакомые говорили Павлу Егоровичу, что лишать детей сна вредно. Брат Александр запомнил его ответ:
— Почему же бегать по двору и кричать во всю глотку не вредно, а пропеть в церкви обедню вредно? От церковного пения детские груди только укрепляются.
Самым мучительным был Великий пост. Хор пел в домовой церкви, куда съезжалась городская знать, и отец очень хотел показать, как хорошо воспитаны его сыновья. Троих мальчиков выводили на середину церкви петь трио «Да исправится молитва моя».
Через много лет, в 1892 году, Чехов вспоминал об этом в письме писателю Ивану Щеглову: «Знаете, когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио „Да исправится“ или же „Архангельский глас“, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками».
А в кругу близких, по словам брата Александра, он не раз повторял одну короткую фразу:
— В детстве у меня не было детства…
Младшие брат и сестра потом спорили с Александром: мол, он сгустил краски, всё было не так мрачно. Но сам Антон Павлович в письмах выражался жёстче любого мемуариста. Старшему брату он написал в 1889 году: «Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать». А Владимир Немирович-Данченко вспоминал, что Чехов так и не смог простить отцу, что тот сёк его в детстве.
Весна 1876 года
Торговля между тем шла всё хуже. Напротив открылся конкурент и стал продавать дешевле. Отец закупил в кредит столько вина, что не продал бы его и за десять лет. А тут ещё затеял строить новый дом и влез в долги, подрядчик его обманул.
В 1876 году Павла Егоровича объявили несостоятельным. Ему грозила долговая тюрьма. Весной он уехал в Москву, где уже учились двое старших сыновей. Вскоре туда же перебралась мать с младшими, Машей и Мишей.
Дом за долги отошёл Гавриилу Селиванову, знакомому семьи, который выплатил кредиторам сумму и оставил дом себе.
А Антон остался в Таганроге. Ему было шестнадцать.
Три года один
Уезжать ему было некуда и не на что. Семья в Москве сама жила впроголодь, а таганрогская гимназия, если её окончить, давала право поступить в университет без экзаменов.
Жил он теперь на хлебах у того же Селиванова, в бывшем своём доме, и готовил к экзаменам его племянника Петю Кравцова. Петя поступил в юнкерское училище сразу на первый курс. Были и другие ученики, в разных концах города, куда приходилось ходить по грязи и в стужу, часто голодным и плохо одетым.
С одним учеником вышла история, которую потом любили рассказывать в Таганроге. Гимназический врач Николай Гудзенко нанял Антона готовить сына и поставил условия: мальчик обязан звать репетитора по имени-отчеству и вставать при его появлении. Однажды отец заглянул в комнату. Репетитор сидел на письменном столе, поджав ногу, и вслух читал какой-то смешной рассказ про учителей. Ученик корчился от хохота на диване. Выяснилось, что и по имени-отчеству мальчик его давно не зовёт. Гудзенко рассчитал Антона на месте, заплатив за четыре урока.
За другой урок Антону платили три рубля. Узнав, что его товарищу по гимназии живётся ещё хуже, он предложил заниматься с учеником вдвоём и стал отдавать приятелю половину, полтора рубля.
Часть заработка уходила на плату за гимназию, часть он отсылал в Москву. Там же, в Таганроге, он распродавал то немногое, что осталось от хозяйства: банки, кастрюли, комод. Мать писала ему из Москвы: «Продай машинку и кровать». И ещё: «Ради бога, скорее присылайте деньги… В холодной комнате спим на полу».
Отец в письмах отговаривал его рваться в столицу: «Ты смотришь на Москву с хорошей стороны только, а приезжай и поживи, тебя в одну ночь клопы съедят, хуже таганрогских кредиторов».
А из Таганрога в Москву летели письма, полные шуток. Младший брат Михаил вспоминал, что Антон загадывал ему загадки вроде «Отчего гусь плавает?», обещал привезти дрессированную птицу, а однажды прислал братьям посылку: сапоги, у которых голенища были набиты табаком.
Когда тринадцатилетний Миша подписал своё письмо «братишка твой ничтожный и незаметный», Антон ответил ему всерьёз, как взрослому: «Ничтожество свое сознаешь? Не всем, брат, Мишам надо быть одинаковыми. Ничтожество свое сознавай знаешь где? Перед богом, пожалуй, перед умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство».
Он много читал в новой городской библиотеке. Бегал в театр. Сочинял смешные сценки и даже написал целую пьесу. Прозвище «Чехонте» ему ещё в гимназии дал учитель Закона Божьего Фёдор Покровский. Никто тогда не думал, что оно пригодится.
Летом 1879 года он сдал выпускные экзамены. Задержался в городе ещё немного, чтобы выхлопотать стипендию: городская управа как раз учредила двадцать пять рублей в месяц для земляка, который едет учиться дальше. Получил её. И поехал в Москву.
Подвал на Грачёвке
За три московских года семья сменила двенадцать квартир. К 1879 году Чеховы жили в подвальном этаже дома при церкви Святого Николая на Грачёвке. Там пахло сыростью, а в окнах под самым потолком видны были только пятки прохожих. Отец жил отдельно, у купца, к которому нанялся писарем за тридцать рублей в месяц.
8 августа 1879 года тринадцатилетний Миша сидел за воротами и грелся на солнце. С извозчика слез высокий молодой человек в штатском и сказал басом:
— Здравствуйте, Михаил Павлович.
Миша его не узнал. Три года они не виделись. Только когда гость назвался, мальчик взвизгнул от радости и побежал вниз предупредить мать.
Приехал Антон не с пустыми руками. Кроме стипендии он привёз двух товарищей по гимназии, которые тоже ехали поступать в университет. Их поселили у Чеховых нахлебниками, за плату. На следующий день к ним добавился третий. Мать брала с юношей совсем немного и старалась кормить досыта, так что прибыли не было, но стол в доме стал заметно богаче.
Отца в доме не было, и место хозяина как-то само собой занял девятнадцатилетний Антон. Михаил потом вспоминал, что воля брата сразу стала в семье главной, а в разговорах вдруг зазвучали непривычные прежде фразы: «Это неправда», «Нужно быть справедливым», «Не надо лгать». Работали все, кто как мог. Мише, например, полагалось вставать в пять утра, бежать под Сухареву башню за провизией на весь день и только потом в гимназию.
Антон поступил на медицинский факультет Московского университета. Учиться врачу долго и дорого, а стипендию из Таганрога присылали не каждый месяц, а раз в треть года, по сто рублей. Деньги тут же уходили на долги, на плату за учёбу, на пальто. Назавтра в кармане уже ничего не оставалось.
Нужен был заработок, который не мешал бы лекциям и анатомическому театру. И он нашёлся.
Пять копеек за строчку
Получив первые сто рублей стипендии, Антон накупил юмористических журналов. Среди них была петербургская «Стрекоза». Он что-то туда отправил и стал каждую неделю покупать свежий номер: ответы авторам журнал печатал в рубрике «Почтовый ящик». Миша запомнил, как брат зимой, по дороге из университета, листал журнал озябшими пальцами.
Наконец ответ пришёл: «Совсем не дурно, благословляем и на дальнейшее сподвижничество».
В марте 1880 года в десятом номере «Стрекозы» вышло «Письмо к учёному соседу», пародия на провинциального самоучку-учёного. Дома эту сценку уже знали: Антон разыгрывал её перед гостями, изображая захудалого профессора. Для семьи это был праздник.
Праздник быстро кончился. «Стрекоза» начала возвращать рукописи с колкими ответами, а потом напечатала в том же «Почтовом ящике»: «Не расцвев, увядаете. Очень жаль». Антон обиделся и понёс рассказы в другие журналы: «Зритель», «Будильник», «Развлечение». Старший брат Николай, художник, рисовал к ним картинки.
Платили в таких журналах по пять-семь копеек за строчку, и за гонораром иногда приходилось ходить месяцами. Рассказ должен был уложиться в сотню-другую строк, быть смешным и не задеть цензуру. Подписываться своим именем в «малой прессе» было не принято. У Чехова набралось около полусотни масок: «Антоша Чехонте», «Человек без селезёнки», «Брат моего брата», «Врач без пациентов».
С 1882 года его стал печатать петербургский издатель Николай Лейкин в еженедельнике «Осколки». Там платили по восемь копеек за строку, и Лейкину это казалось даже многовато. В письмах он упрекал молодого автора: «Пишете: денег нет. Господи! Куда Вы деваете деньги!»
Деньги уходили на семью. Писал Антон урывками, после лекций и клиник, в квартире, где никогда не бывало тихо. Летом 1883 года он описал Лейкину свой рабочий вечер: в соседней комнате пищит младенец приехавшего погостить родственника, в другой отец читает матери вслух лесковского «Запечатленного ангела», кто-то завёл музыкальную шкатулку, и та играет «Прекрасную Елену». С 1882–1883 годов у него выходило до сотни и больше публикаций в год.
В 1884 году он окончил университет и стал врачом. Тогда же вышла первая тоненькая книжка «Сказки Мельпомены», за подписью «А. Чехонте». В декабре того же года у него впервые пошла горлом кровь. Родным он о болезни не рассказывал и работу не бросил.
К 1885–1886 годам, по собственному признанию, он писал по рассказу в день. Из этих лет «Смерть чиновника», «Толстый и тонкий», «Хамелеон», «Лошадиная фамилия». Читатели смеялись. Литераторы его почти не замечали. Для серьёзной публики автор юмористических листков был никем.
Сам он считал так же. Литература была для него подработкой, а настоящим делом медицина. Родные дружески советовали не менять настоящее дело на «бумагомаранье».
Письмо из Петербурга
В конце марта 1886 года Чехову пришло письмо из Петербурга. Подпись внизу знала вся читающая Россия: Дмитрий Григорович, автор «Антона Горемыки», писатель того поколения, в котором начинали Тургенев, Гончаров, Достоевский.
«Около года тому назад я случайно прочел в „Петербургской газете“ Ваш рассказ; названия его теперь не припомню», — начинал Григорович. Это был «Егерь». С тех пор, писал он, он читал всё, что подписано «Чехонте», «хотя внутренне сердился за человека, который так еще мало себя ценит, что считает нужным прибегать к псевдониму».
Дальше шло главное: «У Вас настоящий талант, — талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья».
И следом совет, почти приказ: «Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного… Один такой труд будет во сто раз выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам».
Григорович просил ещё об одном: если скоро выйдет книга под псевдонимом Че-хон-те, пусть автор телеграфирует издателю и поставит на обложку настоящее имя.
«Поразило меня, как молния»
Чехов ответил через три дня, 28 марта 1886 года.
«Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня, как молния, — писал он. — Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе».
А дальше двадцатишестилетний врач, автор сотен смешных рассказов, признался в том, в чём не признавался никому: «Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его».
За пять лет «шатанья по газетам» он привык смотреть на свои работы снисходительно. В Москве у него сотни знакомых, два десятка из них пишут, и ни один не видит в нём художника. «Не помню я ни одного своего рассказа, над которым я работал бы более суток, а „Егеря“, который Вам понравился, я писал в купальне! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы: машинально, полубессознательно, нимало не заботясь ни о читателе, ни о себе самом».
Письмо Григоровича, признавался он, подействовало на него как приказ «выехать из города в 24 часа»: он вдруг почувствовал, что надо поскорее выбираться оттуда, где завяз.
С настоящим именем на книжке он опоздал. «Пёстрые рассказы» уже были отпечатаны, с виньеткой и псевдонимом. Сам сборник Чехов назвал «винегретом» из студенческих работ, ощипанных цензурой и редакторами. «Вся надежда на будущее, — закончил он. — Мне еще только 26 лет».
Что было дальше
Дальше всё пошло быстро. Рассказы становились длиннее и серьёзнее, из юмористических журналов он уходил. Следующий сборник, «В сумерках», вышел уже под именем Ан. Чехова, и за него в 1888 году Академия наук присудила ему половину Пушкинской премии. Потом были «Степь», «Скучная история», «Палата № 6», «Чайка», «Вишнёвый сад» и слава, которая пережила его больше чем на сто лет.
Но начиналось всё не в Петербурге и не в литературных салонах. Начиналось на ящике из-под казанского мыла в холодной таганрогской лавке. На ночных спевках с кузнецами. В опустевшем городе, где шестнадцатилетний парень бегал по урокам и делил свои три рубля с товарищем. В сыром подвале на Грачёвке, откуда были видны только пятки прохожих.
В январе 1889 года, уже известным писателем, Чехов предложил издателю Алексею Суворину сюжет для рассказа. Сюжет подозрительно напоминал его собственную жизнь: «Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош… напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…»
Этот рассказ Чехов так и не написал. Он его прожил.
