Морозная декабрьская ночь 1868 года, Красноярск. Над Енисеем звёзды, такие крупные, какие бывают только в сибирский мороз. У ворот деревянного дома стоит женщина и смотрит, как по улице уходит обоз. На одном из возов, поверх мёрзлой рыбы, сидит двадцатилетний парень в тулупчике.
Через много лет он скажет биографу, что так и помнит эту улицу. И мать, тёмной фигурой у ворот.
Парень едет в Петербург учиться живописи. Денег у семьи нет, связей нет, академического образования нет. Есть рисунки, которые столица уже один раз отвергла. И есть человек, который поверил в эти рисунки больше, чем сама Академия художеств.
Парня зовут Василий Суриков.
Казачий род
Он родился 24 января 1848 года (12-го по старому стилю) в Красноярске, в семье из старого енисейского казачьего рода. Дед, тоже Василий Иванович, служил сотником в далёком Туруханске и присылал оттуда домой соболей и рыбу. Двоюродный брат деда был атаманом Енисейского казачьего полка.
Отец, Иван Васильевич, выслужил скромный гражданский чин коллежского регистратора. Мать, Прасковья Фёдоровна, была из Торгошиных. Это тоже казаки, только «торговые»: держали извоз, возили чай с китайской границы. Жили Торгошины за Енисеем, перед самой тайгой, в старом доме с мощёным двором. Суриков потом говорил, что там сам воздух казался старинным.
В 1854 году отца перевели на службу в село Сухой Бузим, в шестидесяти верстах от Красноярска. Для шестилетнего мальчишки это была воля. Степь без края, кони с большими головами, на которых он ездил верхом с семи лет. Рыба такая огромная, что осетры, по его словам, «в дверях, прямо, как солдаты стоят».
А в 1859 году отец умер от туберкулёза. Василию было одиннадцать.
Мать с детьми вернулась в Красноярск. Жить стало не на что. Второй этаж собственного дома пришлось сдавать жильцам, чтобы как-то сводить концы с концами.
Учитель, который чуть не плакал
Рисовать он начал раньше, чем себя помнил. Сначала пачкал сафьяновые стулья. В шесть лет перерисовывал Петра Великого с чёрной гравюры, а цвета придумывал сам: мундир синькой, отвороты брусникой. Лошадок рисовал, как все мальчишки, только ноги у лошадок не выходили. Научил его простой работник Семён в Бузиме: показал, как нога гнётся по суставам.
В красноярском уездном училище рисование вёл Николай Васильевич Гребнёв. «Он из Академии был», вспоминал Суриков. Писал на заказ иконы. Он первым понял, кто сидит у него в классе.
— Гребнёв меня учил рисовать. Чуть не плакал надо мною, — рассказывал потом Суриков.
Учитель водил одиннадцатилетнего ученика на холм и заставлял писать акварелью город сверху. Рассказывал ему про Брюллова. Про Айвазовского, у которого вода на холсте совсем как живая. Приносил гравюры, чтобы мальчик копировал с оригинала: «Благовещение» Боровиковского, «Ангела молитвы» Неффа, рисунки Рафаэля и Тициана.
Получалось не сразу. Мальчишка начинал плакать над листом. Рядом сидела сестра Катя.
— Ничего, выйдет! — утешала она.
Он начинал заново. И выходило.
Самой ранней из сохранившихся датированных работ Сурикова считается акварель «Плоты на Енисее» 1862 года. Она хранится в Красноярске, в музее-усадьбе художника.
Был в те годы и случай с иконой. Какой-то проезжий человек с прекрасной лошадью по кличке Васька катал мальчишку верхом, а потом спросил, может ли тот написать икону. Принёс большую разграфлённую доску. Красок нашлось четыре: красная, синяя, чёрная и белила. Василий написал «Богородичные праздники». Икону понесли святить в церковь, народ на улице крестился. Священник, отец Василий, спросил, кто писал.
— Я, — не выдержал мальчишка.
— Ну, так впредь икон никогда не пиши, — ответил священник.
Много лет спустя, приехав домой, Суриков съездил посмотреть на ту икону к купцу, у которого она висела. «Так и горит», вспоминал он. Красноярский музей хотел её купить, но купец не продал.
Писец за казённым столом
Училище он окончил, а дальше дорога упёрлась в деньги. На гимназию средств не было, и Василий пошёл служить писцом в губернское управление.
Работа писца проста и бесконечна. Перебелить бумагу, переписать прошение, снять копию с отношения. Пером, аккуратным почерком, с утра до вечера. Для парня, который мечтал об Айвазовском, скука смертная.
Денег в семье не хватало, и Василий подрабатывал кистью. Сам он потом рассказывал об этом так:
— Яйца пасхальные я рисовал по три рубля за сотню.
Три копейки за яйцо. Сотня расписанных яиц давала три рубля.
По вечерам он листал художественные журналы, какие удавалось достать. И тосковал. Слово «тосковал» тут его собственное: «Очень я по искусству тосковал».
Губернатор, папка и отказ
Рисунки молодого писца попались на глаза енисейскому губернатору Павлу Николаевичу Замятнину. Губернатор решил, что парня надо учить всерьёз, и попробовал устроить его в Академию художеств за казённый счёт.
Василий собрал все свои лучшие листы, те самые копии с гравюр, над которыми когда-то плакал. Папку отправили в Петербург.
Ответ пришёл короткий. Если хочет ехать на свой счёт, пусть едет. На казённый счёт его не берут.
Своего счёта у семьи вдовы коллежского регистратора, которая сдавала второй этаж жильцам, не было.
Тогда мать и сын придумали план, который со стороны выглядит почти безумным. Василий пойдёт в Петербург пешком. С обозами, которые ходили из Сибири на запад. Прасковья Фёдоровна давала ему на дорогу тридцать рублей. Суриков рассказывал, что они вместе с матерью этот план составили и так и решили.
Пешком. Из Красноярска. Зимой. Больше пяти тысяч вёрст.
Мать видела, что он горит. И отпускала.
Встреча в соборе
До пешего похода дело не дошло. В Красноярске жил золотопромышленник Пётр Иванович Кузнецов, владелец приисков и большой любитель живописи. Как он узнал о писце, источники рассказывают по-разному: по одним, мецената нашёл губернатор Замятнин, по другим, о талантливом юноше Кузнецову рассказал учитель Гребнёв.
Сам Василий об этом ничего не знал. Однажды он зашёл в собор, и там к нему подошёл Кузнецов.
— Я твои рисунки знаю и в Петербург тебя беру, — сказал золотопромышленник.
Василий бегом помчался к матери.
— Ступай. Я тебе не запрещаю, — ответила Прасковья Фёдоровна.
Через три дня он уехал. Перед отъездом Кузнецов повёл его к себе и показывал свои картины. Среди них был портрет отца Кузнецова работы самого Брюллова. Василий смотрел и уже тогда понимал, что ему больше нравятся картины «не гладкие». Хозяин с ним не согласился, ему гладкие нравились больше. Но спорить о вкусах никто не стал: Кузнецов взялся оплачивать и дорогу, и учёбу.
Верхом на осетре
Кузнецов отправлял в столицу обозы с сибирской рыбой, в подарок нужным людям. С этим рыбным обозом и поехал Суриков 11 декабря 1868 года.
Везли огромных мёрзлых рыбин. Василий ехал на самом верху воза, сидя на большом осетре.
— В тулупчике мне холодно было. Коченел весь, — вспоминал он.
Вечером на постоялом дворе он долго отогревался, возчики наливали ему водки. Потом в дороге он купил себе доху, длинную шубу мехом наружу, и стало полегче.
Пошла Барабинская степь. Там лошадей гнали от одного извозчичьего двора до другого. Запрягают при запертых воротах. Готово, ворота настежь, и кони вылетают на дорогу в снежном клубе.
Однажды на крутом спуске к большому сибирскому селу лошади понесли. Возчики пытались их сдержать, но куда там. Сани на всём скаку развернуло, и все посыпались в снег. А Василий в своей дохе влетел головой прямо в окошко крайней избы. Окна там были «пузырные», затянутые бычьим пузырём вместо стекла. Внутри стояла старушка и молилась. Увидев, как в окно вваливается косматое существо в мехах, она начала истово креститься: видимо, решила, что к ней явился чёрт.
Суриков потом говорил, что не попади он головой в то окно, наверное, убился бы насмерть.
Рыба рассыпалась по всей улице. Собралась толпа, и сельчане помогли собрать всё до последнего осетра. «Там народ честный», коротко заметил Суриков.
До Нижнего Новгорода ехали на лошадях. Там Василий продал доху: дальше шла железная дорога. В Москве Василий провёл всего один день и успел посмотреть кремлёвские соборы. Этот день он запомнит.
19 февраля 1869 года обоз пришёл в Петербург. Больше двух месяцев в пути. Остановились в гостинице «Родина» на Владимирском, на углу Невского.
«Мимо Академии ходить нельзя»
В феврале Василий пришёл в Академию художеств. Инспектором классов там служил академик акварельной живописи Карл Шрейнцер. Он спросил, где рисунки нового сибиряка. Нашёл ту самую папку, которую когда-то прислали из Красноярска. Перелистал.
— Это? — сказал инспектор. — Да за такие рисунки вам даже мимо Академии надо запретить ходить.
Рисунки у него так и пропали. Все те копии с гравюр, над которыми плакал одиннадцатилетний мальчишка, пока сестра Катя говорила «Ничего, выйдет!», сгинули в академических шкафах. Из них сохранились только три.
В апреле был вступительный экзамен. Рисовали гипс. Академик Бруни посмотрел работу сибиряка и принимать его в Академию не велел.
Любой другой на его месте пал бы духом. Позади четыре с половиной тысячи вёрст на мёрзлой рыбе, впереди позор перед Кузнецовым, матерью, губернатором. А Суриков описывал тот день совсем иначе:
— Помню, вышел я. Хороший весенний день был. На душе было радостно. Рисунок я свой разорвал и по Неве пустил.
Три года за три месяца
Он пошёл в рисовальную школу Общества поощрения художников. Там преподавал Михаил Васильевич Диаконов, и там Суриков три месяца, с мая по июль 1869 года, рисовал гипсы. С утра до вечера. Причём нарочно выбирал самые неудобные, самые трудные ракурсы.
— За эти три месяца я три года курса прошёл, — говорил он потом.
Осенью 1869 года он снова пришёл сдавать экзамены. И выдержал их. Сначала его записали вольнослушателем, а через год зачислили в Академию полноправным учеником. Путь от «мимо Академии ходить нельзя» до академической скамьи занял у него меньше года.
В Академии он учился с 1869 по 1875 год. Классов не пропускал, приехал, по собственным словам, «со страшной жадностью к знаниям». На улицах подолгу наблюдал, как стоят и двигаются люди, а дома зарисовывал увиденные группы. За любовь к построению сцены товарищи прозвали его «Композитором». Главным своим учителем он считал Павла Петровича Чистякова. «Он мне указал путь истинного колорита», говорил о нём Суриков.
Кузнецов платил ему стипендию до самого конца учёбы. Суриков брал премии на академических конкурсах, то сто, то пятьдесят рублей. Получил четыре серебряные медали. За картину «Милосердный самаритянин» в 1874 году ему дали малую золотую медаль, и эту картину он подарил Кузнецову в благодарность. Первую свою самостоятельную картину, памятник Петру Первому на Сенатской площади в лунном свете, Кузнецов тоже купил. Обе теперь висят в Красноярске.
Петербургский климат дался сибиряку тяжело. В грудь пошла болезнь. Летом 1873 года Кузнецов позвал его к себе на золотые прииски в Минусинскую степь, и за лето в Хакасии Суриков совсем поправился.
В 1875 году выпускникам дали тему на большую золотую медаль. Суриков написал «Апостол Павел объясняет догматы веры». Совет Академии решил, что ни одна из четырёх конкурсных работ большой золотой медали не заслуживает. Вместе с медалью пропала и положенная за неё поездка за границу. По некоторым сведениям, у Академии в тот год просто не нашлось на неё денег. Суриков вышел из Академии классным художником первой степени, без золотой медали и без заграницы.
Москва
Следом пришёл большой заказ. Сурикову поручили написать четыре фрески о Вселенских соборах для строившегося в Москве храма Христа Спасителя. В 1877 году он переехал в Москву. Своего жилья не было, жил по съёмным квартирам и гостиницам.
И тут с ним, как он рассказывал, «началось что-то странное».
— Прежде всего почувствовал я себя здесь гораздо уютнее, чем в Петербурге. Было в Москве что-то гораздо больше напоминающее мне Красноярск, особенно зимою, — вспоминал Суриков.
Днём он работал в храме. А в сумерках бросал кисти, обедал и уходил бродить по городу, всё больше к кремлёвским стенам. Однажды остановился на пустой Красной площади, недалеко от Лобного места, и засмотрелся на очертания храма Василия Блаженного.
— И вдруг в воображении вспыхнула сцена стрелецкой казни, да так ясно, что даже сердце забилось, — рассказывал он. — Поспешил домой и до глубокой ночи всё делал наброски.
Сам замысел, по его словам, родился раньше, ещё когда он ехал на рыбном обозе через Москву и видел её всего один день. Теперь он просто встал на место.
В январе 1878 года Суриков женился. Работа над фресками закончилась летом того же года, и гонорар впервые дал ему возможность самому выбрать тему. Он выбрал стрельцов.
Свеча на белой рубахе
На картине осеннее утро 1698 года. Красная площадь, храм Василия Блаженного, кремлёвская стена. На телегах привезли участников стрелецкого бунта, которых вот-вот поведут на казнь. У каждого в руке горящая свеча. Вокруг жёны, матери, дети. У стены, верхом, молодой Пётр Первый со свитой. Сама казнь ещё не началась.
Откуда взялся главный образ, Суриков объяснял просто. «Раз свечу зажжённую, днём, на белой рубахе увидал, с рефлексами», рассказывал он. Так же когда-то в детстве увидел ворону на снегу, с одним отставленным крылом, и не мог забыть этого чёрного пятна много лет.
Лица он искал среди живых людей. Стрельца с чёрной бородой написал с родного дяди, Степана Фёдоровича Торгошина, брата матери. Седой старик в телеге списан со ссыльного лет семидесяти, которого художник когда-то встретил: тот шёл с мешком, покачивался от слабости и кланялся народу. Бабы у телег напоминали ему собственную родню, казачек-сарафанниц.
А рыжего стрельца Суриков нашёл на кладбище. Это был могильщик по имени Кузьма, с глубоко сидящими глазами и тяжёлым взглядом. Уговорить его позировать удалось не сразу: Кузьма уже занёс ногу в сани, но товарищи засмеялись, и он отказался. Потом всё-таки согласился.
— Что, мне голову рубить будут, что ли? — спрашивал Кузьма, пока художник его писал.
Суриков не признавался. Его, по собственным словам, останавливало «чувство деликатности».
Телеги, дуги, оглобли и колёса он писал по московским рынкам. Москва тогда была немощёная, и Сурикову нравилось, как на колесе чёрная грязь лежит рядом с чистым железом, блестящим серебром. Костюмы изучал в Оружейной палате и по дневнику Иоганна Корба, секретаря австрийского посольства и очевидца событий 1698 года.
Квартира на Зубовском бульваре была маленькая. Критик Николай Александров вспоминал, что Суриков писал «эту колоссальную картину чуть не под диваном». Огромный холст стоял почти по диагонали комнаты, и чтобы увидеть его целиком, художнику приходилось смотреть на него искоса из соседней тёмной комнаты.
Картина мучила его и по ночам.
— Я когда «Стрельцов» писал, ужаснейшие сны видел: каждую ночь во сне казни видел. Кровью кругом пахнет. Боялся я ночей, — рассказывал он Волошину. — Проснёшься и обрадуешься. Посмотришь на картину. Слава Богу, никакого этого ужаса в ней нет.
Это и было его главное решение. На картине нет крови. Суриков хотел передать торжественность последних минут, а не саму расправу. Однажды зашёл Илья Репин, посмотрел на почти готовый холст и спросил, почему нет ни одного казнённого. Посоветовал добавить на виселице справа. Суриков знал, что так нельзя, но попробовал и пририсовал мелом фигуру повешенного. Вошедшая в комнату старуха-няня увидела её и упала без чувств. По рассказу художника, в тот же день заглянул Павел Третьяков и спросил: «Что вы, всю картину испортить хотите?» Повешенного на картине так и не оказалось.
Ещё одно замечание, по словам художника, сделал Лев Толстой, который бывал у Сурикова и следил за работой. Он обратил внимание, что руки стрельцов со свечами у Сурикова чистые. А ведь пока их везли на телегах, на пальцы должен был капать воск. Суриков согласился и переписал руки.
В 1880 году он тяжело заболел воспалением лёгких. Московские врачи не помогали, и летом он уехал в Самару, в кумысолечебницу. Только осенью вернулся к холсту.
«Как гром грянул»
1 марта 1881 года в Петербурге открылась 9-я выставка Товарищества передвижных художественных выставок. За несколько дней до открытия Репин, видевший, как распаковывают привезённый холст, написал Сурикову: «Восторг единодушный у всех, все бывшие тут сказали, что надобно отвести ей лучшее место. Картина выиграла: впечатление могучее!»
Выставка ещё не открылась, а Сурикова за «Утро стрелецкой казни» уже приняли в члены Товарищества. Прямо с выставки картину купил Павел Третьяков. Летом Суриков написал матери и брату в Красноярск, что продал её «за 8000 рублей в галерею Третьякова», и попросил никому об этом не рассказывать.
Александра Боткина, дочь Третьякова, потом написала о его появлении так: «Никто не начинал так. Он не раскачивался, не примеривался и, как гром, грянул этим произведением». Скульптор Марк Антокольский назвал «Утро стрелецкой казни» первой русской исторической картиной.
Сурикову было тридцать три года.
Что осталось от рыбного обоза
Дальше были «Меншиков в Берёзове», который Третьяков тоже купил, «Боярыня Морозова», «Взятие снежного городка», «Покорение Сибири Ермаком», «Переход Суворова через Альпы». Об этом написаны толстые книги.
Но в самом начале этой дороги стоит другое. Мальчишка, который плачет над гравюрой, пока сестра шепчет «Ничего, выйдет!». Писец за казённым столом, расписывающий пасхальные яйца по три копейки за штуку. Папка с рисунками, на которую столица ответила холодным «на свой счёт». Мать, готовая отпустить сына пешком за пять тысяч вёрст. Осётр, на котором он ехал через Барабинскую степь, и пузырное окно, спасшее ему жизнь.
И инспектор, который сказал, что с такими рисунками мимо Академии ходить нельзя.
Суриков не спорил с ним. Он разорвал экзаменационный рисунок, пустил обрывки по Неве, три месяца рисовал гипсы в самых трудных ракурсах и осенью вошёл в ту самую Академию. А через двенадцать лет публика в Петербурге и Москве стояла перед его Красной площадью и свечами в руках стрельцов.
