В петербургской квартире на всех подоконниках стояли банки. В одних медленно росли синие кристаллы, в других что-то мутнело и оседало на дно. Пахло кислотой и жжёной бумагой. Домашние ворчали, что весь дом провонял его снадобьями, и всерьёз боялись пожара.
Хозяином этой лаборатории был худенький мальчишка лет тринадцати. Он сам составлял акварельные краски, сам мастерил фейерверки, а в перерывах садился за фортепиано и играл в четыре руки с другом Мишей. Потом брал флейту.
Мать переводила его через улицу за руку, чтобы не задавили лошади. Даже когда ему шёл пятнадцатый год.
Никто в этом доме не думал, что из мальчика выйдет композитор. Музыку считали забавой. Да и сам он всю жизнь называл главным делом совсем другое.
Мальчика звали Александр Бородин.
Сын крепостного слуги
Он родился в Петербурге 31 октября (12 ноября по новому стилю) 1833 года. Его отцом был немолодой уже князь Лука Степанович Гедианов, в грузинском написании Гедеванишвили, из имеретинского рода. Матерью была петербургская мещанка Авдотья Константиновна Антонова. Владимир Стасов, первый биограф и близкий друг композитора, подсчитал по надписям на семейных портретах: отцу тогда было за шестьдесят, матери около двадцати пяти.
Брака между ними не было. В ту эпоху такие связи не афишировали, и ребёнка записали по обычной тогда схеме: законным сыном крепостного слуги князя, Порфирия Бородина, и его жены Татьяны. Отсюда и фамилия, и отчество, которые потом узнает весь мир.
Выходило странно и горько. По бумагам маленький Саша числился крепостным. Крепостным собственного отца.
Мать он звал не мамой, а «тётушкой». Об этом просила сама Авдотья Константиновна, а «тетенькой» её звала и кузина Мари, которая росла в том же доме. К «тетеньке» дети ходили отпрашиваться то на кухню, где кухарка угощала их сладким, то «жениться».
Князь о сыне всё же позаботился. В 1840 году он подписал ему вольную, и мальчик перестал быть чьей-то собственностью. У матери с сыном был свой четырёхэтажный каменный дом. Через три года, в 1843-м, князя не стало.
«Сторублёвый котик»
Ребёнком Саша был слабым, болезненным и тощим. Таким, по словам брата, оставался лет до тринадцати. Родственники советовали матери особенно его не учить: думали, что у мальчика чахотка и жить ему недолго.
Авдотья Константиновна их не послушала. Она боготворила сына, звала его «мой сторублёвый котик» и решила учить его дома. Казённым школам она не доверяла. Да и выбора особого не было: мальчику из такой семьи дорога в гимназию была закрыта.
Учителей приглашали на каждый предмет отдельно. По-немецки и по-французски Саша скоро заговорил свободно, потом добавились английский и латынь.
Музыка пришла к нему раньше, чем учителя. Когда Саше было восемь, семья жила возле Семёновского плаца. Там иногда играл военный оркестр, и мальчик непременно тащил бонну Луизу послушать. Он перезнакомился с музыкантами, разглядывал их трубы и валторны, следил, как на чём играют. А дома садился за фортепиано и по слуху подбирал услышанное.
Мать заметила и наняла ему учителя флейты. Учителем стал солдатик из оркестра Семёновского полка. Брал он по полтиннику за урок.
В девять лет Саша влюбился. Предметом страсти оказалась взрослая барышня по имени Елена, высокая и полная. Маленький кавалер, танцуя с ней, доставал ей едва до колен и страшно ревновал, когда она танцевала с другими. В её честь он сочинил польку «Hélène». Много лет спустя Стасов видел эту польку фа мажор в бумагах композитора.
Миша Щиглев и склянки на подоконниках
Когда Саше было двенадцать, в доме появился ровесник, Миша Щиглев, сын учителя математики из Царского Села. Знакомство мальчиков началось с того, что они вцепились друг другу в волосы и покатились по полу. А кончилось дружбой на много лет.
Миша считал себя уже настоящим музыкантом. Позже он признавался, что при первой встрече «положительно спасовал» перед гостем, настолько тот поразил его способностями. В 1846 году Мишу отдали жить в дом Бородиных, чтобы мальчики готовились к учёбе вместе.
Они играли в четыре руки часами. За первый же год переиграли почти наизусть все симфонии Бетховена и Гайдна, особенно засиживались над Мендельсоном. Ездили слушать оркестр в Павловск по новенькой железной дороге. Не пропускали симфонических концертов в университете, куда из дома шли пешком в любую погоду, потому что на извозчика денег не было. Чтобы играть камерную музыку, Миша сам выучился на скрипке, а Саша сам, без учителя, взялся за виолончель.
Но скоро Миша понял, что у друга есть вторая страсть, не слабее музыки.
«Не только его собственная комната, но чуть ли не вся квартира была наполнена банками, ретортами и всякими химическими снадобьями, — вспоминал Щиглев. — Везде на окнах стояли банки с разнообразными кристаллическими растворами. И Сашу Бородина даже немножко за это преследовали: во-первых, весь дом провонял его химическими препаратами, а во-вторых, боялись пожара».
Началось всё с фейерверков и фокусов с солевыми растворами. Потом Саша научился кипятить, фильтровать, выпаривать, гнуть на огне стеклянные трубки. Лепил из мокрой бумаги, пробовал гальванопластику, сам делал краски. Его ученик и первый биограф-химик Александр Дианин писал, что мальчик вообще «не любил быть без занятий».
В 1847 году Саша сочинил концерт для флейты с фортепиано. Партию флейты играл сам, аккомпанировал Миша. Следом появилось трио для двух скрипок и виолончели на темы из оперы Мейербера. Стасов отмечал любопытную деталь: мальчишка писал его сразу по голосам, без партитуры.
Для всех вокруг это оставалось милым домашним увлечением. Серьёзным делом музыку никто не считал.
Купец третьей гильдии
К семнадцати годам встал главный вопрос: где учиться дальше. Саша тянулся к естественным наукам. Но «незаконное» происхождение закрывало перед ним двери, а законного способа поменять сословие не было.
Авдотья Константиновна нашла обходной путь, обычный по тем временам. Через Тверскую казённую палату её сына, вольноотпущенного дворового человека князя Гедианова, приписали к купечеству города Торжка, в третью гильдию. Биографы честно добавляют, что это стоило денег. Зато у «купца» Бородина появилось право сдавать экзамены и поступать в высшее учебное заведение.
Летом 1850 года он отлично сдал экзамены на аттестат зрелости в Первой петербургской гимназии. А в сентябре семнадцатилетний купец третьей гильдии стал вольнослушателем Медико-хирургической академии. Мать, чтобы сыну было ближе ходить на лекции, сняла квартиру на Выборгской стороне.
Мальчик, который никогда не сидел за партой рядом с другими учениками, с жаром взялся за ботанику, зоологию, кристаллографию и анатомию.
«Думаете о музыке и двух зайцах»
На третьем курсе Бородин пришёл к профессору химии Николаю Николаевичу Зинину и попросил разрешения работать у него в лаборатории.
Зинин был знаменитостью. И встретил студента насмешками. Он не верил, что студент-медик всерьёз займётся химией: таких примеров у него ещё не было.
Недоверие скоро прошло. Бородин быстро пошёл вперёд, а Зинин стал его самым ревностным покровителем и наставником. Через несколько лет он уже видел в Бородине своего преемника на кафедре.
Была только одна беда. Музыка.
Вечерами Бородин вместе с Щиглевым шагал через весь город, с Выборгской стороны в Коломну, на квартетные вечера. Щиглев нёс скрипку под мышкой, Бородин виолончель в байковом мешке за спиной. Денег на извозчика по-прежнему не было ни гроша. «Мы не упускали никакого случая поиграть трио или квартет где бы то ни было и с кем бы то ни было», — вспоминал Щиглев.
Однажды ночью друзья возвращались домой по тёмной Петербургской стороне, где фонари еле мерцали. Бородин шёл впереди. Вдруг шаги его стихли, раздался шум, а потом из-под ног Щиглева донеслись звуки флейты. Оказалось, Бородин слетел в подвал лавки. Первым делом он подхватил вылетевшую из футляра флейту и начал проверять, цела ли она.
Чаще всего играли у Ивана Гаврушкевича, страстного любителя камерной музыки, в маленьком деревянном домике. Туда приходили скрипачи и виолончелисты из оперного оркестра и такие же любители, как Бородин. Иногда вечер затягивался до утра. Много лет спустя Бородин писал хозяину, что эти вечера были для него «серьёзной и хорошей школой», и подписался: «скверный Violoncelo secondo».
Он начал сочинять всерьёз. Писал фуги, романсы, фортепианные пьесы. Один романс, «Красавица-рыбачка», он написал для певицы-любительницы с огромным голосом. Та романс петь не стала: признавала только итальянскую музыку.
Зинин всё это видел. Однажды, как рассказывает Стасов, профессор сказал прямо в аудитории, при свидетелях:
— Господин Бородин, поменьше занимайтесь романсами. На вас я возлагаю все свои надежды, чтоб приготовить заместителя своего, а вы всё думаете о музыке и двух зайцах.
Бородин спорить не стал. Он и сам считал себя в музыке дилетантом, а своим путём видел науку. Какое-то время он честно проводил в лаборатории целые дни. Но когда наступал вечер очередного квартета, его снова тянуло в деревянный домик Гаврушкевича.
Молодой доктор
В марте 1856 года Бородин окончил академию. Он боялся остаться без места: учился за свой счёт, а своекоштным место при госпитале никто не обещал. Но за успехи в науках его в числе четырёх выпускников назначили ординатором во Второй военно-сухопутный госпиталь.
Там осенью того же года случилась встреча, о которой он потом написал короткую записку для Стасова. Бородин дежурил в госпитале врачом, а дежурным офицером в ту же смену был семнадцатилетний офицер Преображенского полка. В общей дежурной комнате было скучно, оба были людьми разговорчивыми и быстро сошлись.
Бородин запомнил юношу таким: «совсем мальчонком, очень изящным, точно нарисованным офицериком: мундирчик с иголочки, в обтяжку, ножки вывороченные, волоса приглажены, припомажены». Вечером у главного врача госпиталя офицерик сел за фортепиано и играл отрывки из «Трубадура» и «Травиаты», а дамы вокруг ахали.
Офицера звали Модест Мусоргский. Тогда это была просто встреча двух скучающих дежурных.
В 1858 году Бородин защитил диссертацию о сходстве мышьяковой и фосфорной кислот и получил степень доктора медицины. Ему было двадцать четыре. Здоровьем он по-прежнему не славился: в академии даже сомневались, стоит ли посылать такого болезненного молодого человека за границу.
Послали всё же. С осени 1859-го до осени 1862-го он работал в лабораториях Гейдельберга и Пизы. Путешествовал по Италии и Швейцарии с другом, молодым химиком Дмитрием Менделеевым. Менделеев вспоминал, что пускались они в дорогу с одним миниатюрным саквояжем на двоих. В Гейдельберге Бородин открыл реакцию, которая и сегодня стоит в учебниках органической химии под его именем. В Пизе одним из первых в мире получил фторорганическое соединение.
Там же, в Гейдельберге, в мае 1861 года он познакомился с молодой московской пианисткой Екатериной Протопоповой. Она сыграла постояльцам пансиона Шопена и Шумана. «Пока я играла, Бородин стоял у фортепиано и весь превратился в слух», — вспоминала она. Весной 1863 года они обвенчались.
Осень 1862-го
В сентябре 1862 года Бородин вернулся в Петербург. В декабре он стал адъюнкт-профессором родной академии и начал читать курс химии. Научная карьера шла как по рельсам, ровно туда, куда её вёл Зинин.
Той же осенью он зашёл в гости к товарищу по академии, профессору Сергею Боткину. Знаменитый врач и сам был помешан на музыке: днём принимал больных, а в полночь садился за виолончель. По субботам у него собирались врачи, писатели, артисты. Бывал там и композитор Милий Балакирев.
Так Бородин попал в балакиревский кружок. Там он в третий раз встретил Мусоргского, и они сразу узнали друг друга. Бывший офицерик за эти годы сильно вырос как музыкант. Тот сел с Балакиревым за фортепиано в четыре руки, и они сыграли финал симфонии молодого композитора, который тогда был в плавании. Звали его Николай Римский-Корсаков.
«Я был поражён — блеском, осмысленностью, энергией исполнения и красотою вещи», — вспоминал Бородин. А дальше случилось то, чего он боялся. Мусоргский узнал, что доктор химии и сам пописывает музыку, и стал просить что-нибудь показать.
«Мне было ужасно совестно, и я наотрез отказался», — признавался Бородин.
Балакирев всё же своего добился. Он умел заражать людей верой в их дело и был в кружке и товарищем, и строгим учителем. Позже он написал о Бородине: «До встречи со мной он считал себя только дилетантом и не придавал значения своим упражнениям в сочинении. Мне кажется, что я был первым человеком, сказавшим ему, что настоящее его дело композиторство».
Перемена случилась быстро. Екатерина Протопопова вспоминала, что уже в декабре, приехав к ней в Москву на праздники, Бородин, «этот западник, этот „ярый мендельсонист“», сыграл ей почти целиком первую часть своей новой симфонии. Её это поразило.
Только отказываться от химии он и не думал. В 1864 году Бородин возглавил кафедру химии академии. Лекции, лаборатория, студенты, заседания. Симфонию он писал урывками, каждый такт проходил через придирчивую критику Балакирева. Сочинялась она несколько лет, и, по словам Стасова, окончена была лишь в 1867 году.
Воскресный музыкант
Друзья по кружку в шутку, а иногда и всерьёз упрекали его: Бородин, мол, занимается музыкой только по воскресеньям. Недоброжелатели выражались проще: дилетант.
Сам он с этим почти соглашался. Много лет спустя, в 1877 году, он приехал в Веймар к Ференцу Листу. Великий пианист знал и хвалил его Первую симфонию. Бородин, как рассказывают его биографы Ильин и Сегал по письму композитора к жене, скромно сказал Листу:
— Я, собственно, воскресный музыкант.
— Но ведь воскресенье — это всё-таки торжественный день, — возразил Лист. — А вы имеете полное право торжествовать.
Отсюда и прозвище «воскресный композитор», которое потом прилипло к Бородину в книгах и фильмах о нём.
Как он сочинял на самом деле, Бородин рассказал в письме к знакомой певице Любови Кармалиной 1 апреля 1875 года: «Когда я болен настолько, что сижу дома, ничего „дельного“ делать не могу, голова трещит, глаза слезят, через каждые две минуты приходится лазить в карман за платком — я сочиняю музыку». Недаром, шутил Бородин, товарищи по музыке вопреки всем обычаям желают ему не здоровья, а болезни.
Вечер 4 января 1869 года
Итак, Первая симфония была готова. Оставалось самое страшное: сыграть её перед публикой.
Балакирев к тому времени дирижировал концертами Русского музыкального общества. Он решил опробовать симфонию заранее, на пробном прослушивании новых сочинений, и позже сам признал, что чуть не погубил этим дело.
Времени на пробе не хватило. В оркестровых партиях нашлась куча ошибок, музыка показалась музыкантам слишком странной и трудной. Прозвучала она плохо. Дирекция увидела в авторе не композитора, а дилетанта, который балуется сочинительством, и с ужасом ждала публичного исполнения.
Отменить его уже было нельзя: Балакирев выговорил себе право составлять программы сам. Концерт назначили на субботу, 4 января 1869 года. Начались трудные репетиции. После первой из них кое-кто в дирекции начал менять мнение. Но противников у новой музыки среди музыкантов оставалось много, и Балакирев ждал вечера с тревогой.
Он вышел на эстраду и поднял палочку. Прозвучала первая часть.
Зал ответил холодно. «По окончании её немного похлопали и умолкли», — вспоминал Балакирев.
Он испугался. И поспешил начать вторую часть, скерцо.
Скерцо пронеслось бойко, и зал взорвался рукоплесканиями. Вызвали автора. Публика потребовала повторить скерцо на бис. Остальные части приняли с горячим сочувствием, после финала Бородина вызывали несколько раз.
Критик Феофил Толстой, известный ненавистник новой русской музыки, после концерта подошёл к Балакиреву и принялся нахваливать финал. По словам дирижёра, он был заметно растерян от неожиданного успеха.
«Всего более доволен был автор исполнением своей симфонии, решившей его судьбу», — писал Балакирев.
Бородину было тридцать пять. Больше четверти века прошло с тех пор, как восьмилетний мальчик бегал на Семёновский плац слушать военный оркестр.
Опера на восемнадцать лет
Успех окрылил его. В том же 1869 году Бородин задумал Вторую симфонию и уже играл друзьям первые наброски. Но больше всего ему хотелось написать оперу, и он осаждал Стасова просьбами найти сюжет, непременно русский.
19 апреля 1869 года они долго проговорили на музыкальном вечере у Людмилы Шестаковой, сестры Глинки. В ту же ночь Стасов придумал сюжет по «Слову о полку Игореве» и отдал другу.
Так начался «Князь Игорь». Бородин работал над ним восемнадцать лет, между лекциями, заседаниями, лабораторией и студентами. Бросал, возвращался, снова бросал. Отдельные номера рождались как раз в те недели, когда он лежал больной с платком в кармане: половецкий марш, плач Ярославны, женский хор в половецком стане.
Закончить оперу он так и не успел. Бородин умер в феврале 1887 года. «Князя Игоря» по его рукописям дописали и оркестровали Николай Римский-Корсаков и Александр Глазунов, и в 1890 году опера впервые прошла на сцене Мариинского театра. Половецкие пляски из неё сегодня знают, кажется, все оркестры мира.
Вторую симфонию, которую Стасов назвал «Богатырской», впервые сыграли в феврале 1877 года под управлением Эдуарда Направника. Особого успеха премьера не имела. Через два года, в исполнении под руководством Римского-Корсакова, та же симфония прозвучала уже с успехом.
А главным делом Бородин до конца считал химию. В 1872 году он доложил Русскому химическому обществу об открытии альдоля. Он помогал создавать в Петербурге Высшие женские врачебные курсы и больше десяти лет, с 1872 по 1885 год, читал там химию. Первый биограф-химик, Дианин, был его учеником и принял после него кафедру.
Что осталось от квартиры со склянками
Если пройти его путь с начала, картина складывается такая. Мальчик, которого по документам записали крепостным собственного отца. Мать, которую он звал «тётушкой». Солдатик из Семёновского полка с полтинником за урок. Полька для высокой барышни Елены. Виолончель в байковом мешке и ночная дорога через весь город. Запись в купцы третьей гильдии, чтобы хоть куда-то поступить. Профессор, который при всех велел бросить романсы. И зал, который после первой части симфонии немного похлопал и умолк.
Всё это время он не выбирал между двумя зайцами. Он просто гнался за обоими.
Лист в Веймаре сказал ему, что воскресенье всё-таки торжественный день. Бородин так и прожил жизнь профессором химии, у которого для музыки оставались воскресенья и дни болезни. Только эта «воскресная» музыка теперь звучит на сценах всего мира, а о реакции его имени знают разве что химики.
