5 сентября 1877 года по дороге из Москвы в подмосковную усадьбу Любимовку катил экипаж. На ухабах его подбрасывало, и четырнадцатилетний гимназист едва не вылетел на дорогу. На коленях он держал огромную картонку и обнимал её, как толстую даму за талию. В картонке лежали парики и грим. Их запах пробивался сквозь щели и кружил голову.
В тот вечер мальчик впервые выходил на сцену в настоящей роли. День выбрали торжественный: именины матери. Гости съезжались из Москвы и с окрестных дач.
Играл он, как ему казалось, блестяще. Летел через пьесу, «закусив удила», и был уверен, что зал у него в руках. Пьеса кончилась. Он ждал восторгов. Все молчали и будто нарочно его обходили. Пришлось самому подойти к режиссёру и напроситься на похвалу.
— Ничего, всё-таки очень мило, — сказал режиссёр.
Почти полвека спустя знаменитый старик вспомнит эту фразу в мемуарах «Моя жизнь в искусстве» и признается, что тогда его больше всего задело одно слово: «Что же значит это „всё-таки“?!»
Мальчика звали Костя Алексеев. Фамилию, под которой его знает весь театральный мир, он возьмёт позже, и возьмёт затем, чтобы спрятаться.
«Ведь ты не Алексеев»
В старой Москве была поговорка. Если человек заносился, ему говорили: «Ведь ты не Алексеев». Так вспоминал бытописатель Москвы Пётр Богатырёв. Богатство этой семьи вошло в пословицу.
А начиналось оно скромно. Прапрадед Кости был крепостным крестьянином из Ярославской губернии и в первой половине XVIII века получил вольную. Уже его сын держал в Москве золотоканительную фабрику. Своё начало дело вело с 1785 года, со скромного заведения, которое называлось фабрикой волочёного и плащёного золота и серебра. Там тянули тончайшую металлическую нить для золотого шитья.
Отец, Сергей Владимирович Алексеев, с четырнадцати лет работал в конторе этой фабрики, а потом возглавил всё дело. Мать, Елизавета Васильевна, была дочерью петербургского купца и парижской актрисы Мари Варле, приезжавшей в Россию на гастроли. О бабушке-актрисе в доме Алексеевых не говорили, внукам видеться с ней не позволяли. Константин так её и не встретил, но всю жизнь был уверен, что любовь к сцене досталась ему от неё. В мемуарах он так и написал: «Недаром в нашей семье текла французская актерская кровь».
Детей в семье было десять. Родители не любили светской жизни, сидели дома и держали детей поближе к себе.
Первый выход Кости на подмостки случился, когда ему было года три или четыре. В Любимовке ставили живые картины «Четыре времени года». Малыша усадили изображать Зиму: шуба, меховая шапка, привязанная седая борода, ёлка, обложенная ватой. На бис ему дали деревяшку и велели держать её над свечой, спрятанной в хворосте. Взрослые строго объяснили, что совать палку в огонь надо «как будто», а не взаправду.
Мальчику это показалось бессмысленным. Зачем «как будто», если можно по-настоящему? Как только открыли занавес, он с большим интересом сунул деревяшку в огонь. Вата вспыхнула. Поднялся крик, Зиму схватили в охапку и унесли в детскую, где она горько рыдала.
Много лет спустя он напишет, что первый дебют кончился провалом, а виновато было его упрямство. Упрямство потом не раз ему мешало. И не раз спасало.
Театр во флигеле
Театром в семье увлекались все. В 1877 году в Любимовке, в тридцати верстах от Москвы, возле станции Тарасовка, выстроили театральный флигель: зал со сценой под аркой, хоры, уборные для актёров. Играли свои: братья, сёстры, их друзья, домашний учитель. Играл и отец. Потом эту семейную труппу назовут Алексеевским кружком. А в 1883 году отец устроил театральный зал и в московском доме у Красных ворот. В обычные дни это была столовая, в дни спектаклей там ставили подмостки.
К тому сентябрьскому вечеру 1877 года Костя готовился по-своему. Его кумиром был Николай Музиль, комик Малого театра. Костя хотел быть его точной копией: тот же голос, те же манеры. Он даже нарочно развивал в себе музилевскую хрипотцу. Для первой пьесы, водевиля «Чашка чаю», он выбрал роль, которую играл Музиль, и повторял любимого артиста жест в жест.
Со второй ролью, старым учителем в водевиле «Старый математик», так не вышло. Образца не было. Костя хватал то приёмы одного актёра, то другого, и роль превратилась, по его словам, в «одеяло, сшитое из лоскутьев». На репетициях «Чашки чаю» он думал: «Боже! Какая радость — искусство и творчество!» На репетициях «Математика» признавался себе: «Боже! Какая пытка быть актером!»
После спектакля и случилось то самое «всё-таки очень мило». А после второй пьесы, где сам он чувствовал себя плохо, режиссёр радостно сказал: «Вот это значительно лучше!» Костя ничего не понимал. Когда хорошо ему, не хвалят. Когда плохо, одобряют.
Правду пришлось выспрашивать у гостей по крупице. Оказалось, говорил он так тихо, что зрителям хотелось крикнуть «Громче!». Тараторил так, что хотелось крикнуть «Медленнее!». Руки мелькали, ноги носили его из угла в угол, и никто не понимал, что происходит на сцене. В следующий раз он решил говорить громко и не махать руками. Тогда его обвинили в крике и гримасах.
С того сентября у него появилась привычка, которую он не бросал до конца жизни: записывать всё, что случилось на сцене, и разбирать себя без жалости. По словам театроведа Елены Поляковой, первые записи мальчик вёл в большой конторской книге, вероятно, взятой у отца.
Контора и зеркало
Учиться Костя не рвался. Гимназию сменил Лазаревский институт восточных языков, а осенью 1881 года он уговорил отца не заставлять его доучиваться. Через несколько месяцев Константин сел за стол в конторе семейной золотоканительной фабрики, под начало дяди. По данным биографов, его поставили на учёт драгоценных металлов.
Университета он так и не окончил. Университетом, по его собственному признанию, для него стал Малый театр, где он пересмотрел всех великих: Ермолову, Федотову, Ленского, того же Музиля.
Днём контора, вечером сцена. Летом 1884 года в Любимовке затеяли оперетку, да не просто спектакль, а целое гулянье с музыкой, иллюминацией и фейерверком над рекой. Репетировали до двух-трёх часов ночи. Константин вместе со старшим братом почти каждый день приезжал в усадьбу к семи вечера, после конторской работы. В шесть утра вставал и ехал обратно в Москву, к своим бумагам. Вечером снова в усадьбу.
Потом он сам удивлялся: «Не понимаю, как мы только выдерживали такую работу».
Хуже всего было с природными данными. Себя молодого он описывал без всякой пощады: «высок, неуклюж, неграциозен и косноязычен на многих буквах». Когда он входил в маленькую комнату, хозяева спешили убрать статуэтки и вазы. На одном балу он уронил пальму в кадке. На другом, танцуя с барышней, споткнулся, схватился за рояль с подломанной ножкой и рухнул на пол вместе с роялем. О том, что хочет быть актёром, он при товарищах даже заикнуться не смел: засмеют.
Тогда он устроил себе каторгу. Одним жарким летом отказался от дачи и остался в пустом городском доме. В большой передней стояло огромное зеркало, мраморные стены и лестница хорошо отражали голос. Каждый день после конторы, с семи вечера и до трёх-четырёх ночи, Константин работал перед зеркалом по программе, которую составил сам. Набрасывал на себя плед, кусок ткани, мужскую или женскую шляпу и пробовал, как ходить, как держать руки, как повернуться, чтобы не выглядеть журавлём.
Позже он признает, что работа перед зеркалом таит в себе вред: актёр начинает играть для самого себя. Но тело своё он тогда узнал до последнего сустава.
Чужая фамилия
К середине 1880-х Константина Алексеева уже знали многие московские любители. Звали охотно. И он играл где придётся: в холодных залах, в наскоро собранных кружках, где репетиции срывались, а публика приходила ради танцев после спектакля.
Однажды, в декабре 1884 года, он играл Подколесина в «Женитьбе» Гоголя в доме московских купцов. В финале Подколесин вылезает в окно. Сцена была такой крохотной, что за окном приходилось шагать прямо по стоявшему за кулисами роялю. Константин продавил крышку и оборвал струны. Настройщика среди ночи не нашли, и незадачливому жениху весь вечер пришлось сидеть в углу и петь все танцы подряд, вместо рояля. Вспоминал он об этом с юмором: «Это был один из самых веселых балов, но, конечно, не для меня».
Хуже рояля была компания. В иных кружках, по его словам, встречались «и шулера, и кокотки». Наследнику одной из самых известных купеческих фамилий Москвы появляться в такой обстановке было опасно для репутации. Он писал: «Приходилось скрыться за какой-нибудь выдуманной фамилией».
Фамилию он в итоге не выдумал, а позаимствовал. В любительских спектаклях тогда блистал Алексей Фёдорович Марков, будущий доктор, игравший под сценическим именем Станиславский. Марков оставил сцену, и Константин решил стать его «преемником». Польская фамилия, как ему казалось, укрывала надёжнее.
Когда именно он впервые вышел под ней, источники расходятся. Примечания к собранию сочинений 1954 года называют 3 марта 1884-го, а другие биографы, в том числе Елена Полякова, относят этот дебют к 1885 году. Сходятся в главном: это была комедия Виктора Крылова «Лакомый кусочек» в любительском театре Секретарёва, роль помещика Бардина.
Спрятаться не вышло.
Константин играл в каком-то французском водевиле, где действие шло за кулисами, в уборной актрисы. Завитой, расфранчённый, он влетел на сцену с громадным букетом. Влетел и остолбенел. В центральной ложе сидели отец, мать и старушки-гувернантки.
А в следующих актах ему предстояли сцены, которые строгая семейная цензура не пропустила бы ни за что. Он одеревенел от стыда. Вместо бойкого повесы по сцене ходил скромный, воспитанный мальчик. Домой он вернулся тихо и боялся показаться родным на глаза.
Назавтра отец сказал ему всего одну фразу:
— Если ты непременно хочешь играть на стороне, то создай себе приличный кружок и репертуар, но только не играй всякую гадость бог знает с кем.
Старая гувернантка, помнившая его ещё в колыбели, всплеснула руками:
— Никогда, никогда я не думала, что наш Костя, такой чистый молодой человек, способен публично… Ужасно! Ужасно! Зачем глаза мои видели это?!
Отец не запретил. Он поставил условие. И сын выполнил его с купеческим размахом.
Фамилия Станиславский при этом осталась с ним навсегда. А её прежний хозяин, по данным Елены Поляковой, с 1895 года заведовал приёмным покоем на фабрике Алексеевых.
Тридцать тысяч и подвал с крысами
Приличный кружок он действительно создал. Только вышел он куда больше кружка.
К тому времени двадцатитрёхлетний Алексеев уже был человеком с положением. В 1886 году его избрали в дирекцию и казначеем Московского отделения Русского музыкального общества. Коллегами по дирекции консерватории были Пётр Чайковский и Сергей Танеев. Каждый день после конторы, часто без обеда, Константин мчался на другой конец Москвы, на уроки пения к тенору Фёдору Комиссаржевскому, отцу будущей знаменитой актрисы.
Вместе с Комиссаржевским, режиссёром Александром Федотовым и художником графом Фёдором Соллогубом он задумал Московское общество искусства и литературы: драма, опера, школа, клуб для артистов, музыкантов и художников. Старшие отговаривали. Великая актриса Гликерия Федотова не раз звала его к себе и по-матерински предостерегала. Он не слушал. Позже признавался: «Голоса благоразумия не проникали в мое сознание».
Как нарочно, в это время он неожиданно получил крупную сумму, двадцать пять или тридцать тысяч рублей, и почувствовал себя миллионером. Обществу понадобился аванс за помещение. Он дал. Понадобились деньги на ремонт. Он дал ещё.
Общество открылось в конце 1888 года на Тверской, в заново отделанном зале. На открытие пришла, по его словам, вся московская интеллигенция. А 8 декабря сыграли первый спектакль: «Скупого рыцаря» Пушкина и «Жоржа Дандена» Мольера. В обоих играл Станиславский.
С бароном из «Скупого рыцаря» случилась отдельная история. Молодой актёр мечтал о красивом оперном старике: чёрное трико, испанский воротник и, главное, шпага. У него в кармане тайком лежала фотография итальянского баритона, на которого он хотел походить. А художник Соллогуб принёс эскиз: древний сутулый старик в засаленном кожаном подшлемнике, похожем на женский чепец, в широком изношенном трико, с пальцами, худыми, как у скелета.
Станиславский со слезами умолял снять его с роли.
— Все равно я не могу уж больше ее сыграть, — сказал он режиссёру и художнику.
Федотов и Соллогуб устроили ему, по его выражению, «операцию»: высмеяли баритона и доказали, как дважды два, что вкус у него отсталый. Фотографию баритона пришлось убрать в стол. Но роль всё равно не давалась.
Ещё летом, до премьеры, он уехал на воды в Виши и мучился бароном там. Возле Виши стоял старинный замок с огромным подземельем. Станиславский добился, чтобы его заперли в подвале на два часа. Он надеялся, что среди темноты и сырости наконец почувствует, каково скупому рыцарю у сундуков. Было темно, сыро, бегали крысы. Он замёрз, испугался воспаления лёгких, стал стучать, но ему не открывали. Роль так и не пришла. Пришёл сильнейший насморк.
Итог он подвёл сам: «Очевидно, чтобы стать трагиком, недостаточно запереть себя в подвал с крысами».
На премьере он играл, как сам потом говорил, «сплошной жилой», на одном напряжении. Но декорации Соллогуба и постановка Федотова были так хороши, что зал хлопал. Хвалили и его. И он поверил похвалам, а режиссёр, который бранил, казался ему просто завистником.
Через много лет он обратится к молодым актёрам с советом, который выстрадал сам: «Учитесь вовремя, с первых шагов слушать, понимать и любить жестокую правду о себе!»
Десять лет любителем
Общество прожило десять лет. Деньги оно поглощало исправно: к концу девяностых долги за него, по признанию Станиславского, сильно подорвали его состояние.
Зато на его сцене любитель Станиславский вырос в актёра, которого критики сравнивали с лучшими артистами императорской сцены, и часто в его пользу. Здесь он сыграл Паратова в «Бесприданнице», Фому Опискина в «Селе Степанчикове», Отелло. Здесь же он стал режиссёром: в 1891 году поставил «Плоды просвещения» Толстого, а потом «Уриэля Акосту», «Отелло», «Двенадцатую ночь», «Потонувший колокол».
В труппу Общества он позвал и молодую любительницу Марию Перевощикову, игравшую под фамилией Лилина. В 1889 году она стала его женой.
Контору он при этом не бросал. В 1893 году умер отец, и на Константина легла часть управления фабрикой. Когда в 1894 году фирма объединилась с соседней золотоканительной фабрикой в товарищество, правление возглавил Константин Алексеев. Днём председатель правления, вечером режиссёр-любитель Станиславский. На профессиональную сцену он не шёл: семья этого не одобряла.
Ему было уже за тридцать. Любительский театр перерос сам себя, а настоящего театра, о котором он мечтал, не было.
Восемнадцать часов в «Славянском базаре»
В июне 1897 года Станиславский получил короткую записку от драматурга и педагога Владимира Немировича-Данченко: «Я буду в час в Славянском базаре — не увидимся ли?» Визитную карточку с этими словами он сохранил, а на конверте надписал: «Знаменитое первое свидание-сидение».
Немирович-Данченко вёл школу при Филармоническом обществе, и у него готовился к выпуску сильный курс. Станиславскому было что предложить взамен: своих любителей из Общества и свой режиссёрский опыт. Оба ненавидели казённую рутину тогдашней сцены.
По воспоминаниям Станиславского, разговор начался в два часа дня и закончился на следующее утро, в восемь. Восемнадцать часов без перерыва. Они перебирали актёров, как экзаменаторы.
— Хорошая актриса, но не для нашего дела, — говорил один про какую-то знаменитость.
— Почему? — спрашивал другой.
— Она не любит искусства, а только себя в искусстве, — последовал ответ.
К утру договорились обо всём, вплоть до права вето. В протокол записали: «Литературное veto принадлежит Немировичу-Данченко, художественное — Станиславскому». Денег Станиславский мог вложить немного: долги Общества ещё давали о себе знать. Решили собирать пайщиков.
«Чайка»
14 июня 1898 года в дачном Пушкине начались репетиции новой труппы. Репетировали утром и вечером, по две пьесы в день. 14 октября Художественно-общедоступный театр открылся трагедией «Царь Фёдор Иоаннович» в арендованном здании «Эрмитажа» в Каретном ряду.
Здание оказалось сараем с претензией. Трубы отопления то и дело лопались. Когда Станиславский стал вбивать в стену своей уборной гвоздь для полки, кирпич вылетел насквозь, и в дыру подуло с улицы. Однажды ему пришлось отдирать от стены примёрзший костюм, который тут же надо было надевать.
Сборы шли плохо, и выручить театр должен был спектакль, который готовили ещё с лета: «Чайка» Чехова. На ней настоял Немирович-Данченко. Двумя годами раньше пьеса с треском провалилась в Петербурге. Станиславскому она поначалу показалась странной и скучной. Пока Немирович рассказывал о ней, нравилась. Оставался с текстом один, снова скучал. Тем не менее летом именно он за три-четыре недели написал подробнейший режиссёрский план спектакля и сам взял роль писателя Тригорина.
Чехов тяжело болел. Его сестра Мария Павловна со слезами просила отменить спектакль: второго провала брат может не пережить.
Премьера состоялась 17 декабря 1898 года. Зал был далеко не полон, сбор составил шестьсот рублей.
Станиславский вспоминал: «Как мы играли — не помню. Первый акт кончился при гробовом молчании зрительного зала. Одна из артисток упала в обморок, я сам едва держался на ногах от отчаяния».
А потом, после долгой паузы, зал взорвался. Рёв, треск, аплодисменты. Занавес раздвигался и задвигался, а актёры стояли, как оглушённые, и не догадывались поклониться. Потом бросились обнимать друг друга, «как обнимаются в пасхальную ночь». Успех рос с каждым актом. Чехову отправили подробную телеграмму. Чайка потом стала эмблемой театра.
Станиславскому было тридцать пять.
Что осталось от четырнадцатилетнего Кости
Двадцать один год отделяет вечер в любимовском флигеле от той декабрьской премьеры. Двадцать один год любительства, конторы днём и сцены по ночам.
Всё это время он делал то, чему научило его первое «всё-таки очень мило»: выспрашивал правду о себе, записывал, разбирал каждый провал. Барон, сыгранный на одной жиле. Подвал в Виши. Зеркало в пустом доме. Рояль, продавленный в «Женитьбе». Эта привычка к беспощадному разбору и выросла потом в знаменитую систему Станиславского, по которой актёров учат во всём мире.
А контору купец Алексеев не бросил и после «Чайки». Он по-прежнему ездил на фабрику, где тянули золотую нить. Просто теперь вечером его ждал уже не любительский кружок, а Художественный театр.
