В фондах пражского музея Антонина Дворжака лежит бумага с печатью цеха. Мясницкий цех городка Злонице удостоверяет, что Антонин Дворжак из деревни Нелагозевес, родившийся 8 сентября 1841 года, два года учился ремеслу у мастера Яна Роубала и 1 ноября 1856 года закончил ученичество. Подписи, завитушки, всё как положено.
Этот лист много лет перепечатывали в книгах и школьных пособиях. История получалась красивая: сын деревенского мясника, которого прочили в продолжатели дела, выучился резать туши, а потом бросил топор ради музыки и стал самым знаменитым композитором Чехии.
Только к настоящей жизни Дворжака эта бумага почти не имеет отношения. Правда оказалась скромнее и тяжелее. В ней нет эффектного топора, зато есть отец, который честно сказал «денег нет», девять лет за альтом в оперной яме, симфония, которая уехала на конкурс и пропала, и тридцать с лишним лет полной неизвестности.
Трактир у реки
Нелагозевес стоит на Влтаве, в паре десятков километров от Праги. Над деревней белеет замок князей Лобковицев, внизу течёт река, по берегу тянутся огороды. Здесь 8 сентября 1841 года у Франтишека и Анны Дворжаков родился первенец. Назвали Антонином.
Отец держал трактир и мясную лавку. Все предки Дворжака по отцовской линии были мясниками или трактирщиками, так что выбора у Франтишека особо и не было. Ещё он хорошо играл на цитре и по праздникам зарабатывал музыкой. Мать, Анна, была дочерью управляющего у князя Лобковица.
Жили бедно. Трактир приносил мало, лавка тоже. Детей становилось всё больше. Антонин рос старшим, и помогать отцу по хозяйству ему приходилось с малых лет: принести, отнести, подержать, присмотреть. В лавке он тоже бывал, это правда.
Пока мальчик рос, через деревню прокладывали железную дорогу. Строительство, паровозы, свистки, дым над рекой. Биографы пишут, что с тех пор Дворжак на всю жизнь остался страстным любителем поездов. Даже став знаменитым, он любил ходить на вокзал просто посмотреть на паровозы.
В 1847 году шестилетний Антонин пошёл в сельскую школу. Учитель Йозеф Шпиц заодно учил детей музыке. Антонин взял в руки скрипку и быстро обогнал остальных. Вскоре он уже играл в деревенском оркестрике на танцах и в церкви по воскресеньям. Отец слушал и радовался: сын явно пошёл в него, только талантливее.
Строгий кантор из Злонице
В 1853 году отец отправил мальчика к родне, в городок Злонице. Там жил дядя, Антонин Зденек, брат матери. Поводом был немецкий язык. Чехия тогда входила в Австрийскую империю, и без немецкого в люди было не выбиться, ни в торговле, ни в ремесле, ни в службе.
Немецкому в Злонице учил Антонин Лиман, школьный учитель и церковный органист. Для маленького городка он был музыкантом выдающимся. Лиман быстро понял, что к нему попал необычный ученик, и начал заниматься с ним всерьёз: орган, фортепиано, скрипка, альт, теория музыки, импровизация. Позволял подростку играть на органе во время церковных служб.
Характер у Лимана был тяжёлый. По словам исследователей, за каждую ошибку он наказывал учеников подзатыльником. Дворжак потом всю жизнь вспоминал учителя с уважением и благодарностью, несмотря на его вспыльчивость.
В 1855 году в Злонице перебралась вся семья. Франтишек снова открыл трактир и мясную лавку, и Антонин снова помогал отцу. Примерно тогда же он сочинил свою первую пьеску, польку «Незабудка».
Свидетельство, которого не было
Вот тут и появляется та самая бумага из музея. Десятилетиями биографы писали: в Злонице юный Дворжак не только учил немецкий, но и прошёл полное ученичество у мясника, получил свидетельство подмастерья. Отец, мол, мечтал передать сыну дело, и только упорство учителя Лимана вырвало мальчика из лавки.
В 1987 году чешский музыковед Ярмил Бургхаузер, автор полного каталога произведений Дворжака, опубликовал в журнале Национального музея статью с говорящим названием «К одной из дворжаковских легенд». Он доказал, что свидетельство подделано. Знаменитый документ, по данным исследователей, изготовили уже после смерти композитора. Кем и зачем, до сих пор никто не знает.
Помогать отцу в лавке Антонин помогал, как любой старший сын в бедной семье. А выучились на мясников его младшие братья.
И родители, как выяснилось, вовсе не пытались затащить сына в ремесло. Они рано разглядели его музыкальный дар и учили его как могли. Настоящее препятствие было куда прозаичнее.
«Денег нет»
Осенью 1856 года Антонина отправили ещё дальше, в немецкоязычный городок Ческа-Каменице, подтянуть язык. Там он занимался на органе с местным музыкантом Францем Ханке, и тот тоже только хвалил.
Когда подросток вернулся, Лиман заговорил с отцом прямо: парня надо везти в Прагу и учить музыке по-настоящему. Франтишек ответил так, как ответил бы любой трактирщик с кучей детей и небогатой лавкой. Денег на это нет.
Спорить тут было не с чем. Учёба в столице означала плату за школу, жильё, еду, одежду. А сын, который уже приносил пользу в хозяйстве, на несколько лет превращался в сплошной расход.
Выручил дядя. Антонин Зденек, у которого своих детей не было, согласился платить за учёбу племянника. Отец уступил, но с условием: сын будет учиться на органиста. Органист в церкви получает жалованье, это понятная, надёжная работа. Композитор в глазах деревенского трактирщика профессией не был.
Осенью 1857 года шестнадцатилетний Дворжак уехал в Прагу.
Органная школа
Пражская органная школа готовила церковных музыкантов. Занятия шли на немецком, и Дворжак, чтобы не отставать, ходил ещё и на дополнительные уроки языка. Учили его пению, теории, органу. Параллельно он подрабатывал альтистом в оркестре общества святой Цецилии, благо Лиман научил его играть и на альте.
В 1859 году он закончил школу вторым в выпуске. В итоговой характеристике учителя записали фразу, над которой потом немало иронизировали биографы: «превосходный, но скорее практический талант».
С этой характеристикой практический талант отправился искать место органиста, ради которого его и отпустили из дома. Попросился в пражский костёл святого Индржиха. Ему отказали.
Альт в оперной яме
Жить на что-то было надо. В 1859 году Дворжак устроился альтистом в капеллу Карла Комзака. Это был популярный пражский ансамбль: играли в ресторанах, в садах, на балах. Танцы, польки, попурри из опер, пока публика ест и разговаривает.
Осенью 1862 года в Праге открылся Временный театр, первый постоянный театр с чешским репертуаром. Капеллу Комзака целиком взяли в театральный оркестр. Так Дворжак оказался в оперной яме, и просидел там почти девять лет.
Каждый вечер одно и то же. Верди, Мейербер, Доницетти, партия альта, которую из зала никто не различает. Жалованье маленькое. Зато для парня, у которого не было денег на билет в концерт, эта яма оказалась лучшей консерваторией: он слышал десятки опер изнутри, такт за тактом. В июле 1863 года оркестром дирижировал сам Рихард Вагнер, и Дворжак играл в его концерте. Вагнером он восхищался с юности.
С 1866 года главным дирижёром театра стал Бедржих Сметана, композитор, которого чехи и сегодня считают отцом своей национальной музыки. Он дирижировал, Дворжак играл на альте. Вряд ли кто-то в оркестре думал тогда, что тихий альтист со временем прославится не меньше, чем сам Сметана.
Денег катастрофически не хватало. Чтобы свести концы с концами, Дворжак давал уроки фортепиано в зажиточных пражских семьях. В 1864 году он снимал квартиру в районе Жижков вместе с пятью соседями, среди них были скрипач Мориц Ангер и будущий певец Карел Чех. Собственного фортепиано у Дворжака не было. Из инструментов в квартире имелся только маленький спинет, и тот принадлежал одному из соседей.
Симфонии в печке
Потому что писал он всё это время. По ночам, после спектаклей, в перерывах между уроками. Квинтет, квартеты, песни, первые симфонии.
Свой струнный квинтет 1861 года он назвал «Опус 1». Ему было почти двадцать. Часть ранних сочинений он потом сам сжёг, посчитав неудачными.
В начале 1865 года Дворжак меньше чем за шесть недель написал большую симфонию до минор. Позже её назовут «Злоницкие колокола», в память о городке, где кантор Лиман учил его играть на органе. Симфонию он отправил на конкурс в Германию. Премии не получил. Партитуру ему так и не вернули, и Дворжак до конца жизни считал, что она пропала навсегда.
Она не пропала. В 1882 году в букинистической лавке в Лейпциге её купил молодой учёный-востоковед по имени Рудольф Дворжак, однофамилец и не родственник. Покупку он никому не показывал. После его смерти рукопись перешла к сыну, и тот рассказал о находке только в 1923 году, через девятнадцать лет после смерти композитора. Впервые симфония прозвучала в 1936-м.
Но всё это будет потом. А пока до 1870 года ни одно его сочинение так и не прозвучало публично. Написанную в 1871 году оперу «Король и угольщик» Временный театр вернул автору с формулировкой, что её невозможно исполнить.
Ему было тридцать. Альтист, учитель музыки, автор нескольких десятков сочинений, которых никто не слышал.
Первый успех в тридцать один
В 1871 году Дворжак ушёл из театрального оркестра. Решение отчаянное: постоянное, пусть и маленькое жалованье он променял на свободное время для сочинительства. Жил уроками.
В ноябре 1872 года впервые на концерте исполнили его крупное сочинение, фортепианный квинтет. А в марте 1873-го пришёл настоящий успех. Хоровое общество «Глагол» спело его кантату «Гимн» на стихи поэта Витезслава Галека. На сцене стояли триста певцов, публика и критики приняли вещь горячо. Дворжаку был тридцать один год, и в Праге о нём наконец заговорили.
В ноябре того же года он женился на Анне Чермаковой, младшей сестре бывшей ученицы. Семью надо было кормить, а уроков не хватало. В феврале 1874 года Дворжак получил место органиста в пражском костёле святого Войтеха. Выходит, отцовское условие двадцатилетней давности всё-таки исполнилось: сын стал органистом. Платили за это гроши.
Молодая семья бедствовала так, что друзья, по свидетельствам биографов, устраивали между собой денежный сбор, чтобы помочь супругам. А с 1875 по 1877 год Дворжаки похоронили троих маленьких детей.
Пятнадцать партитур в Вену
За пределами Праги его не знал никто. В 1874 году ему исполнилось тридцать три.
В Вене в те годы раздавали государственную стипендию для молодых, талантливых и нуждающихся художников и музыкантов. Дворжак собрал всё, что у него было, и отправил в столицу империи огромную пачку нот: пятнадцать сочинений, среди них две симфонии, увертюры, цикл песен.
Жюри возглавлял самый влиятельный музыкальный критик Вены Эдуард Ганслик. Вместе с ним заседал директор Придворной оперы Иоганн Хербек. А ещё в разные годы в жюри входил Иоганнес Брамс, и тут исследователи расходятся: одни пишут, что он читал партитуры Дворжака уже в первый раз, другие, что Брамс присоединился к комиссии позже, со второй заявки чеха.
В официальном заключении о пражском претенденте написали без сантиментов. Податель представил пятнадцать сочинений, «среди них симфонии, в которых виден несомненный талант». И заслуживает пособия, которое облегчит его стеснённые обстоятельства и избавит от тревог в творческой работе.
В феврале 1875 года Дворжаку присудили 400 гульденов, самую большую сумму, какую только можно было получить. Потом он выигрывал стипендию ещё и ещё, пять лет подряд. В 1877 году он смог наконец уйти с места органиста.
«Кроме того, он беден!»
В 1877 году Дворжак отправил в Вену среди прочего свои «Моравские дуэты», песни для двух голосов с фортепиано. В конце года ему пришло письмо от Ганслика. Критик сообщал, что стипендия снова его. И тут Дворжак впервые узнал, кто все эти годы решал его судьбу: сам Ганслик и Брамс, которого «Моравские дуэты» просто очаровали.
Брамс не ограничился голосованием. 12 декабря 1877 года он написал своему берлинскому издателю Фрицу Зимроку. Дворжак, писал Брамс, сочиняет всё подряд, оперы, симфонии, квартеты, фортепианные пьесы. «Он, безусловно, очень талантливый человек. Кроме того, он беден! Прошу вас, подумайте об этом».
Зимрок подумал. В начале 1878 года он издал «Моравские дуэты», правда, не заплатив автору ни гроша. Дуэты хорошо пошли. Тогда издатель вспомнил, как бойко расходились «Венгерские танцы» самого Брамса, и заказал Дворжаку что-нибудь в том же роде.
Весной 1878 года Дворжак написал «Славянские танцы». Сначала для фортепиано в четыре руки, как было принято для домашнего музицирования, а потом, по просьбе Зимрока, и для оркестра. Народных мелодий он не цитировал: все темы придумал сам, только в ритмах и духе чешских и моравских танцев. Гонорар составил 300 марок.
Ноты раскупали
В конце 1878 года берлинский критик Луи Элерт напечатал в «Национальной газете» восторженную статью о «Моравских дуэтах» и «Славянских танцах». Он предсказал, что танцы обойдут весь мир, и написал про эту музыку: «Небесная естественность струится через неё».
После этой статьи в немецких нотных магазинах начался настоящий ажиотаж. Все хотели дуэты и танцы композитора, о котором ещё вчера никто не слышал. Уже к октябрю 1879 года оркестровую версию играли в Дрездене, Гамбурге, Берлине, Ницце, Лондоне и Нью-Йорке.
Зимрок заработал на «Славянских танцах» целое состояние. Дворжак со своими тремястами марками заработал имя. Ему было тридцать семь лет.
Дальше были Лондон, где с триумфом прозвучал его «Стабат матер», почётный докторат Кембриджа, Нью-Йорк, симфония «Из Нового света» и опера «Русалка». Об этом написаны толстые книги. А ещё Брамс, с которым они стали близкими друзьями. Уже в декабре 1877-го, сразу после письма Ганслика, Дворжак написал струнный квартет ре минор и посвятил его Брамсу.
Что было на самом деле
Легенду про мясницкое свидетельство легко понять. Она красивая и простая: топор, фартук, прорыв к мечте. Людям нравятся такие истории.
Настоящая история Дворжака устроена иначе. В ней отец-трактирщик, который гордился сыном, но честно сказал, что платить за его учёбу нечем. Бездетный дядя, который заплатил. Строгий кантор с тяжёлой рукой, который первым понял, кто перед ним. Место органиста, в котором отказали. Девять лет за альтом в оперной яме, пока на сцене шли чужие оперы. Симфония, пропавшая на конкурсе. Квартира на шестерых со спинетом соседа. И пачка из пятнадцати партитур, отправленная в Вену человеком, которому было тридцать три года и которого никто не знал.
Мясником он так и не стал. Он стал композитором, чьи «Славянские танцы» почти полтора века спустя играют оркестры по всему миру. А начиналось всё с альта в театральной яме и пачки нот, отправленной в Вену наудачу.
