Квартиру разбирали вдвоём с мужем, за четыре дня.
Марина заранее решила: сентиментальничать не будет. Мать умерла в феврале, квартиру надо освобождать к маю, а в их двушке места нет ни под что. Значит, спокойно, по списку, без слёз на каждом чайнике.
Вещи разошлись быстрее, чем она думала.
Мебель ушла на «Авито» за два вечера. Посуду забрала соседка с четвёртого. Три коробки книг отвезли в библиотеку, там обрадовались собранию Чехова.
К четвергу в комнате остались только швейная машинка под чехлом и две вещи рядом с ней.
Трёхлитровая банка с пуговицами. И общая тетрадь в клеточку, в потрёпанной коричневой обложке, с обтрёпанным корешком.
Пуговицы Марина помнила отлично. Их разрешалось высыпать на ковёр и перебирать — до восьми лет это было лучшее занятие на свете. Мать строчила на машинке, а дочь строила из пуговиц дороги, дома и озёра.
Тетрадь она не помнила совсем.
Марина села на пол, прислонилась спиной к дивану и открыла первую страницу.
И не поняла, что это.
Никаких записей. Ни рецептов, ни размеров, ни телефонов. Через всю страницу, аккуратно, полоской пожелтевшего скотча, была приклеена одна пуговица. Маленькая, голубая, с двумя дырочками.
А под ней, шариковой ручкой, маминым круглым почерком:
«Маринино первое пальто. 1979».
Она перевернула страницу.
Крупная роговая пуговица, коричневая, с четырьмя дырочками. «Школьная форма, первый класс. Оторвала в первый же день».
Ещё страница.
Плоская перламутровая. «Платье на выпускной в саду. Шила три ночи, а она в нём три часа».
Ещё.
«Куртка, в которой она уехала в лагерь и вернулась чужая. Двенадцать лет».
Марина перелистывала всё быстрее и уже не садилась ровно, а сползла на бок, подтянув тетрадь к лицу, потому что почерк к середине становился мельче.
Джинсовая заклёпка вместо пуговицы: «Первые джинсы. Скандал был на весь дом».
Чёрная строгая: «Пиджак на защиту диплома».
Обтянутая тканью, самодельная: «Костюм на собеседование. Не взяли. Второй раз взяли».
Белая с золотым ободком: «Блузка, в которой она познакомилась с Игорем».
Дальше пошли не Маринины.
Простая серая: «Рубашка Игоря, в которой он приходил свататься. Пришивала прямо на нём, он стоял в коридоре и потел».
Крохотная, с уточкой: «Костюмчик Соне на выписку».
Марина остановилась. Соня — её дочь, ей сейчас двадцать два.
Дальше шли Сонины пуговицы. Много. Больше, чем её собственных.
Всего страниц оказалось сорок семь.
Последняя запись была сделана в декабре — за два месяца до смерти. Почерк там уже плыл, буквы разъезжались, и мать явно писала с трудом.
Пуговица была обычная, бежевая, от домашней кофты.
«Кофта, в которой я нянчила Соню. Носила её двадцать два года. Выбрасывать нельзя, я в ней самая счастливая».
А на следующей странице, последней исписанной, скотч был приклеен, а пуговицы под ним не было.
И подпись:
«Это место я оставила Марине. Пусть сама выберет, от чего».
Марина сидела на полу в пустой комнате очень долго.
Потом встала, подошла к банке, сняла крышку и стала перебирать.
Она искала одну конкретную. Тёмно-синюю, с якорем, от старого маминого халата — того самого, застиранного, в котором мать всегда открывала дверь и в котором её помнили все Маринины подруги.
Она нашла её минут через сорок.
Приклеила скотчем, взяла ручку и долго думала, как это подписать.
В итоге написала четыре слова:
«Мамин халат. Открывала всегда сама».
Швейную машинку они не продали. Она стоит теперь у Марины на балконе, под тем же чехлом, и Соня уже спрашивала, работает ли она.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
