В десять лет он развозил хлеб по римским кафе. И пел — сначала просто так, а потом за деньги.
Роберто Лорети родился 22 октября 1946 года в Риме. Отец, Орландо Лорети, был штукатуром: работа сезонная, тяжёлая, с постоянным запахом извести на руках.
Детей в доме было восемь. Роберто — в середине: четверо старше, трое младше.
Пока отец работал, семья держалась. Когда он слёг, всё поехало вниз за пару месяцев.
Мальчика взяли помощником в пекарню. Работа была простая: получить заказ, поставить корзину на плечо и разнести хлеб по окрестным кафе, тратториям и лавкам.
Он ходил по одному и тому же кругу и однажды, дожидаясь расчёта, запел.
Никакой специальной идеи в этом не было. Он пел так, как поют дети, которым нравится звук собственного голоса.
Только голос у этого ребёнка был не детский, а дискант — редкий, звонкий, с той серебряной верхушкой, ради которой в старой Италии мальчиков брали в церковные хоры.
В кафе замолчали.
Через неделю его ждали уже в двух заведениях. Через месяц — в пяти. Хозяева начали спорить, в какое время мальчик придёт к ним: посетители задерживались, заказывали ещё кофе, ещё вина и просили спеть напоследок.
К одиннадцати годам он зарабатывал больше, чем взрослый разносчик. Деньги шли домой, все до последней лиры.
Летом 1960 года Рим был переполнен: город принимал Олимпийские игры. Кафе на площади Эзедра работали до ночи, туристы сидели за столиками на улице.
За одним из этих столиков оказался датчанин — Волмер-Сёренсен, продюсер с телевидения.
Мальчик поставил корзину и запел «’O sole mio».
Датчанин дослушал и спросил, где родители.
Дальше всё случилось со скоростью, которой в этой семье не видели никогда. Через неделю у Роберто был контракт с копенгагенской фирмой звукозаписи «Triola». Ещё через несколько дней вышла первая пластинка — та самая «’O sole mio».
Она стала золотой.
Так на афишах появилось имя, которое потом узнают в трёх десятках стран: не Роберто Лорети, а просто — Робертино.
Ему было тринадцать, когда начались настоящие гастроли. Италия, Скандинавия, Германия, Америка. Итальянские газеты сравнивали его с великим тенором Беньямино Джильи, французские называли «новым Карузо».
В Советском Союзе его голос знали по радио и пластинкам, и для целого поколения он оказался первым итальянцем, которого слушали дома, на кухне, до дыр.
А потом произошло то, что происходит с каждым поющим мальчиком.
Голос начал ломаться.
Дискант ушёл — навсегда, как уходит детство, и никакие деньги, контракты и афиши тут не помогали. Мировая карьера, построенная на серебряном детском голосе, кончилась ровно в тот момент, когда голос стал взрослым.
Многие на этом и заканчиваются. Он — нет.
Он заново учился петь: теперь тенором. В 1964 году, в семнадцать лет, вышел на сцену фестиваля в Сан-Ремо — уже с другим голосом и другим репертуаром.
С 1973 по 1982 год он не выступал вовсе. А потом вернулся и ездил с концертами дальше, включая города бывшего СССР, где его помнили лучше, чем где бы то ни было.
На сцену он выходил и в семьдесят с лишним — тот самый мальчик, который когда-то носил по римским кафе корзину с хлебом и пел, пока с ним рассчитывались.
