В дачном пруду тридцать лет жил сом, которого рыбаки прозвали Адмиралом: уводил поплавки, а однажды утащил под воду целый спиннинг. А десятилетний внук дачника всё лето тайком кормил его с мостков 🐟

Адмирал

Пруд в садовом товариществе «Ольховка» выкопали в середине девяностых, когда правление решило, что дачникам нужна своя вода для полива. Экскаватор прошёл по низине за последней, девятой линией, перегородил ручей земляной плотиной, поставил у плотины бетонный колодец с деревянными шандорами, который старики называют «монахом», и через год в низине стояла вода. Пруд получился длинный, с ивами по одному берегу и камышом по другому, с глубокой ямой у самой плотины. Карасей в него запустили сами дачники, кто сколько принёс в вёдрах с реки. Потом завелись ротаны, потом лини.

А потом завёлся Адмирал.

Никто не помнит, кто первым его так назвал. Говорят, Феофан Лукич Дробышев с третьей линии, в две тысячи четырнадцатом, после того случая со спиннингом. Дробышев рыбачил на пруду каждый вечер с мая по октябрь, тридцать лет подряд, и знал в нём каждую ямку. В тот июльский вечер он забросил с плотины спиннинг с донной оснасткой на выползка и отошёл к термосу. Обернулся на всплеск. Спиннинг, японский, купленный с пенсии, с хорошей катушкой, уходил по траве к воде, сам, рукояткой вперёд. Дробышев бросился, упал, схватил пустоту. Удилище мелькнуло над водой, как флагшток на мачте, и ушло в глубину.

— Адмирал, — сказал Дробышев, сидя на мокрой траве. — Флагман, зараза. Корабль увёл.

С тех пор на пруду было так. Если у человека посреди тихого вечера вдруг уводило поплавок, медленно, без рывка, вниз и в сторону, под старую затопленную ветлу у плотины, и леска звенела и лопалась, то человек плевал в воду и говорил: «Адмирал». Если ночью у плотины кто-то тяжело плескал, так, что волна доходила до мостков, это тоже был Адмирал.

Видели его по-настоящему немногие. Сторож Евгения Павловна однажды на рассвете видела над водой спину, длинную, тёмную, «как бревно, только бревно так не ныряет». Двое мальчишек с шестой линии клялись, что видели голову «шире таза». Им не верили. Половина товарищества считала, что Адмирал выдуман рыбаками, чтобы объяснять, почему у них не клюёт.

Дробышев в Адмирала верил больше всех. Он поклялся поймать его и повесить голову на стену в бане. Тринадцать лет он ставил на него донки, ходил с квоком, сидел ночами. Адмирал за эти годы увёл у него, по подсчётам самого Дробышева, «два спиннинга, сорок поплавков и полжизни».

Мостки

Елисею было десять лет, и лето он, как всегда, жил у деда, Зиновия Ильича, на седьмой линии. Дед был бывший инженер-гидролог, восемьдесят один год, ходил с палкой и уже лет десять не рыбачил, но удочки в сарае держал в порядке. После обеда дед учил его играть в шашки.

В июле, в самую жару, Елисей пришёл на старые мостки у плотины вечером, когда все рыбаки уже ушли ужинать. Мостки были дырявые, на них никто не ходил, и поэтому они ему нравились. Он сел на край, свесил ноги и стал смотреть, как над водой кружат стрекозы. Солнце садилось за ивы. Вода у затопленной ветлы была совсем чёрная.

И из этой черноты, медленно, будто поднимается со дна старая лодка, выплыла голова.

Елисей не закричал. Он потом сам удивлялся, почему. Голова была огромная, плоская, широкая, тёмно-оливковая, с мелкими крапинами, и под ней в воде угадывалось длинное тело, длиннее мостков. Два длинных уса, каждый с Елисееву руку, медленно ходили в воде вправо и влево, будто что-то нащупывали. Глаза были маленькие, круглые, далеко друг от друга. Пасть, приоткрытая, могла бы, наверное, проглотить футбольный мяч.

Сом полежал у поверхности секунду, повёл усами в сторону мостков и ушёл.

Елисей сидел на мостках, пока не стемнело. Потом бегом прибежал к деду.

— Деда, — сказал он с порога. — Деда, он есть.

— Кто есть? — Зиновий Ильич отложил газету.

— Адмирал. Я его видел.

Дед долго смотрел на внука поверх очков.

— Ну, раз видел, — сказал он наконец, — значит, есть. Только ты Дробышеву не говори. А то он с ума сойдёт.

Елисей и не собирался говорить никому.

На следующий вечер он пришёл на мостки с банкой червей, которых накопал в дедовом компосте. Бросил горсть в воду у ветлы. Ничего не случилось. Он бросил ещё. Потом ещё. Ушёл в темноте ни с чем. На третий вечер, когда он уже собирался уходить, вода у ветлы шевельнулась, и Елисей увидел, как в глубине медленно повернулся длинный тёмный силуэт.

Так началось.

Елисей приходил каждый вечер. Он узнал, что сом не любит хлеб, а любит червей и куриные сердечки, которые продавались в магазине у ворот товарищества по шестьдесят восемь рублей за лоток. Карманные деньги, которые мама давала на мороженое, Елисей теперь тратил на сердечки. Он узнал, что сом приходит, когда солнце уже за ивами, и никогда раньше. Он узнал, что сом боится резких звуков и топота по мосткам, а голоса не боится.

А ещё он нашёл в дедовом сарае квок.

Квок висел на гвозде за дверью, среди старых сетей. Деревянная ручка, а на конце маленькое копытце, как у оленёнка, отполированное до блеска. Дед объяснил, что раньше на реке им звали сомов: шлёпаешь копытцем по воде, получается глухой булькающий звук, «квок», и сом идёт на него из глубины, будто его окликнули. Сам дед звал так сомов в молодости, на Волге, а потом повесил на гвоздь и забыл.

— Только ты его не лови, — сказал дед, отдавая квок. — Позвать позови. А ловить не надо.

— Я и не собираюсь, — обиделся Елисей.

С квоком дело пошло быстрее. Елисей садился на мостки, клал рядом лоток сердечек, наклонялся и шлёпал копытцем по чёрной воде: «квок, квок». Ждал. Шлёпал ещё раз. И минут через пять, а иногда через две, вода у ветлы начинала медленно подниматься бугром, и из темноты показывались усы.

К концу июля Адмирал брал сердечко почти у самых мостков. Он подплывал, ложился у поверхности, и Елисей бросал кусок прямо перед его мордой. Пасть открывалась, вода втягивалась в неё, как в трубу, с тихим чмоком, и сердечка не было. Ус иногда задевал край мостков. Однажды, в начале августа, ус коснулся Елисеевых кроссовок. Он сидел потом не шевелясь, и сердце у него колотилось так, что было слышно.

Дробышев в те вечера рыбачил на другом берегу, у камышей, и ничего не замечал. А может, замечал, что мальчишка сидит на мостках, но мало ли мальчишек сидят на мостках.

Дед знал. Он ни разу не спросил, куда пропадают из холодильника сердечки, которые Елисей покупал впрок, и ни разу не спросил, почему внук возвращается затемно с мокрыми рукавами. Только однажды, в августе, за шашками, сказал вроде бы ни к чему:

— Сомы, Елисей, живут долго. Лет до сорока, а то и до пятидесяти. Твоему, я думаю, около тридцати. Он этот пруд видел, когда тут ещё и пруда-то не было. Ну, почти.

В конце августа Елисея увезли в город, в школу. В сентябре он приезжал по выходным. Сом ещё брал, но уже неохотно. Дед объяснил: вода холодеет, сом залегает в яму и почти перестаёт есть до весны. Так и надо. Так он зимует.

А в последние выходные сентября на дверях сторожки появилось объявление.

Монах

Объявление написала председатель правления, Нонна Вячеславовна Хлопова, крупным почерком на листе в клетку, и приклеила скотчем. Елисей прочитал его два раза.

В нём говорилось, что бетонный «монах» у плотины, через который регулируют уровень пруда, за тридцать лет разрушился, шандоры сгнили, плотина подтекает, и весной её может размыть. Что пруд заилился, на мелководье зарос, и летом вода цвела. Что поэтому в октябре пруд спустят через «монах» до дна, рыбу выловят, ил вычерпают, «монах» отремонтируют, а весной наполнят снова. Ниже было приписано: «Рыбу дачники могут забрать себе бесплатно. Общее собрание в субботу в 12.00 у сторожки».

Елисей побежал к деду.

— Деда, они пруд спускают! До дна!

— Знаю, — сказал Зиновий Ильич. Он сидел на крыльце с палкой. — Нонна мне ещё летом говорила. Монах там и правда никуда. Я смотрел. Если весной плотину прорвёт, вода пойдёт по девятой линии в огороды.

— А он? — Елисей стоял перед дедом, сжав кулаки. — А Адмирал?

Дед помолчал.

— А это, Елисей, будут решать на собрании.

Собрание у сторожки

На собрания в «Ольховке» обычно приходят человек пятнадцать, из-за взносов. В ту субботу у сторожки стояло человек шестьдесят, даже те, кто сроду не держал удочки, но слышал, что «будут ловить того самого».

Нонна Вячеславовна стояла на крыльце сторожки с папкой. Про ремонт «монаха» договорились за десять минут: бригада из соседнего села, спускать начнут в середине месяца, в четверг, к выходным вода уйдёт.

— Теперь про рыбу, — сказала Нонна Вячеславовна. — Караси, лини, ротаны. Кто хочет, берите. Только с вёдрами приходите, а не с пакетами, как в прошлый раз на субботник.

— Про рыбу понятно, — сказал из толпы Ростислав с пятой линии, который держал в райцентре шашлычную. — Вы про главное скажите. Про сома.

Все зашумели. Нонна Вячеславовна подняла руку.

— А есть он, этот сом?

— Есть, — сказали сразу трое рыбаков.

— Нету, — сказали двое пенсионерок.

— Есть, — громко сказал Дробышев. Он стоял впереди, в камуфляжной куртке. — Тридцать лет есть. Я его, Нонна, своими руками держал. Один раз. Три секунды.

— И что ты предлагаешь, Феофан Лукич?

— Поймать, когда воду спустят, — сказал Дробышев. — Тридцать лет он у меня снасти рвал. Голову на стену. Остальное на уху.

— Уху из такого старого не сваришь, — сказал кто-то сзади. — Жёсткий, тиной пахнет.

— Тогда мне продайте, — сказал Ростислав. — Я на шашлык возьму. Сом в маринаде хорошо идёт.

Елисей стоял у забора рядом с дедом и чувствовал, как у него горят уши. Он смотрел на Дробышева, на Ростислава, на Нонну Вячеславовну с папкой. Дед стоял, опираясь на палку, и молчал. И тогда Елисей сам не понял, как оказался посреди толпы.

— Не надо его на шашлык! — сказал он громко, и голос сорвался. — Он ничего не сделал!

Стало тихо. Шестьдесят человек повернулись к мальчику в зелёной куртке.

— Он снасти рвал, — сказал Дробышев, не зло, но твёрдо. — Знаешь, сколько стоит японский спиннинг?

— Он не нарочно, — сказал Елисей. — Вы его сами ловили. Он просто убегал.

— А ты откуда знаешь, что он не нарочно? — спросил Ростислав.

Елисей посмотрел на деда. Дед кивнул.

И Елисей рассказал. Про мостки. Про червей из компоста и сердечки по шестьдесят восемь рублей. Про квок. Про то, как ус коснулся его кроссовок. Про то, что Адмирал приходит, когда солнце за ивами, и что голоса он не боится, а топота боится. Говорил он сбивчиво и быстро, и где-то на середине у него задрожал подбородок, но он договорил.

Дробышев слушал, не перебивая. Лицо у него было странное.

— Каждый вечер? — спросил он, когда Елисей замолчал. — С июля?

— С июля.

— С мостков, которые у ветлы?

— Да.

— А я, значит, с того берега… — сказал Дробышев и не закончил.

Кто-то в толпе засмеялся. Потом засмеялись ещё несколько человек, но по-доброму. Евгения Павловна, сторож, сказала громко: «Вот вам и выдумка». Нонна Вячеславовна постучала ручкой по папке.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, есть. Допустим, его кормят. Что предлагаете?

— В реку, — сказал Зиновий Ильич. Он сказал это негромко, но услышали все. — В Ветлянку. Три километра по грунтовке. Там ниже моста омут метров на шесть, сомы там всегда стояли. Я сорок лет назад там сам видел. Ему там место.

— Три километра, — повторил Ростислав. — А везти его в чём? В ведре? Он, говорят, как бревно.

— В бочке, — сказал кто-то.

— В двухсотлитровую не влезет, если он и правда длиной с мостки.

— В корыте.

— В корыте он задохнётся, пока довезёшь.

Спорили минут десять. Ёмкость нужна была длинная, глубокая и крепкая, чтобы встала на прицеп. Ни у кого такой не было. Нонна Вячеславовна уже открыла рот, чтобы сказать, что раз так, то и вопрос закрыт.

И тут Дробышев поднял руку.

— У меня есть, — сказал он.

Все обернулись.

— Ванна, — сказал Дробышев. — Чугунная. Старая, ещё от тёщи. Двадцать лет у меня в огороде под водосточной трубой стоит, дождевую воду собираю. Метр семьдесят. Она выдержит.

— Феофан Лукич, — медленно сказала Нонна Вячеславовна. — Ты же сам его на стену хотел.

Дробышев пожал плечами и ничего не объяснил.

Ванна на прицепе

Воду начали спускать в четверг. Бригада из соседнего села сняла с «монаха» верхние сгнившие шандоры, и вода пошла в ручей ровно, с гулом. К субботе пруд превратился в огромную серую чашу ила, в которой блестели лужи, а у плотины, в той самой яме у затопленной ветлы, ещё стояла вода. Глубиной по пояс, шириной с комнату. Всё, что жило в пруду, ушло туда.

К десяти утра на плотине собралось полтоварищества. С вёдрами для карасей, с сачками, с термосами. Мальчишки с шестой линии сидели на заборе. Ростислав подогнал свой «уазик» с лёгким прицепом, а на прицепе, привязанная к бортам ремнями, стояла белая чугунная ванна Дробышева. Эмаль на ней пошла трещинками, у слива был старый ржавый подтёк, а ножки Дробышев открутил, чтобы стояла ниже. В ванну заранее налили воды из той же ямы, вёдрами, по цепочке. Зиновий Ильич, бывший гидролог, принёс компрессор для аквариума и подключил его к автомобильному аккумулятору, чтобы в воде был воздух. В ванне булькали пузырьки.

Ловить Адмирала решили без всяких снастей. Дробышев и ещё четверо мужиков в забродных сапогах зашли в яму с брезентом от старого тента, растянули его под водой, как носилки. План был простой: загнать сома на брезент, поднять края и вынести на руках.

План сразу не заладился. В яме было темно от ила. Кто-то оступился, кто-то зачерпнул сапогом и заорал. Сом не показывался. Мужики топтались в воде, брезент то поднимался, то оседал, и с каждой минутой они всё громче ругались, а вода становилась всё мутнее.

— Да нет его тут, — сказал кто-то. — Ушёл через монах ещё в четверг.

— Не ушёл, — сказал Дробышев. — Через решётку он не пролезет. Тут он.

Елисей стоял на берегу и держал в руке квок. Он взял его из дома, сам не зная зачем.

— Дядь Феофан, — сказал он. — Можно я?

Дробышев посмотрел на него, потом на квок у него в руке. Помолчал.

— Мужики, — сказал он. — Тихо. Встаньте и не топчитесь.

Мужики встали. Стало тихо. Было слышно, как журчит вода в «монахе», как в ванне на прицепе булькает компрессор и где-то на девятой линии лает собака.

Елисей спустился к самой воде, на скользкий ил, присел на корточки и шлёпнул копытцем по воде. «Квок». Подождал. «Квок, квок».

Вода в дальнем конце ямы, под корнями ветлы, медленно поднялась бугром.

— Ох ты ж, — тихо сказал кто-то на плотине.

Из бурой воды показались усы. Потом голова. Огромная, плоская, шире любого таза, тёмная, в оливковых крапинах. Адмирал медленно, почти лениво, потому что вода уже была холодная, пошёл через яму прямо на звук, к мальчику, сидящему на корточках у воды. И прошёл ровно над растянутым брезентом.

— Давай! — шёпотом сказал Дробышев.

Пятеро мужиков разом подняли края.

Сом забился один раз, тяжело, так что двоих окатило с головой. И затих. Он лежал на мокром брезенте, длинный, почти в рост человека, блестящий, тёмный сверху и светлый, в мраморных разводах, снизу. Жабры медленно открывались и закрывались. Усы лежали на брезенте, как две верёвки.

Его несли к прицепу вшестером, бегом, по скользкому илу, а Елисей бежал рядом и придерживал край брезента, хотя толку от этого не было никакого. Опустили в ванну. Хвост не поместился, загнулся вдоль стенки. Адмирал шевельнул жабрами, повёл усами и замер, будто прикидывал, куда его опять занесло.

Ростислав завёл «уазик».

Ехали шагом, двадцать минут, три километра по грунтовке. Ростислав вёл машину так, будто вёз сервиз. На прицепе в ванне, придерживаясь за её край, сидел Елисей и поливал сома водой из ковшика, хотя вода и так плескала через край. За прицепом шли пешком человек тридцать. Кто с вёдрами карасей, кто просто так. Дробышев шёл последним, руки в карманах.

Берег Ветлянки у моста был пологий, глинистый, в жёлтых листьях ивы. Река в середине октября была тёмная, холодная, тихая. Ростислав сдал прицепом к самой воде, и колёса почти ушли в реку.

В дачном пруду тридцать лет жил сом, которого рыбаки прозвали Адмиралом: уводил поплавки, а однажды утащил под воду целый спиннинг. А десятилетний внук дачника всё лето тайком кормил его с мостков 🐟

Сначала никто не знал, как его выпускать. Ванну с сомом и водой было не поднять и вшестером. Тогда Зиновий Ильич, стоя на берегу с палкой, сказал отвязать ремни с одной стороны и наклонить ванну к реке, медленно, по чуть-чуть, чтобы вода сама вынесла сома.

Так и сделали. Мужики взялись за борт, Ростислав подложил под колёса доски. Ванна накренилась. Вода хлынула через край в реку мутным потоком, и вместе с водой из ванны медленно, головой вперёд, сполз Адмирал. На мелководье у берега он лёг на дно и замер, наполовину видный, усы на глине.

Все молчали. Тридцать человек стояли на берегу и смотрели на сома, который лежал в десяти сантиметрах воды и не уплывал.

— Может, он плохой? — шёпотом спросил кто-то. — Может, укачало?

— Холодная вода, — сказал Зиновий Ильич. — Дайте ему минуту. Он соображает, где он.

Елисей присел у самой воды. Квок был у него в кармане, но он его не достал. Он просто сидел и смотрел.

Адмирал повёл усами вправо. Потом влево. Потом медленно, тяжело, будто нехотя, развернулся головой к середине реки, шевельнул хвостом, и вода над ним сомкнулась тёмным бугром. Бугор прошёл метров пять в сторону моста и исчез.

На берегу кто-то захлопал. Потом захлопали все. Евгения Павловна вытирала глаза варежкой. Ростислав снял кепку и сказал «ну, бывай, адмирал», с маленькой буквы, как говорят соседу. Елисей стоял у воды, мокрый по колено, и смотрел туда, где пропал бугор.

Дробышев всё это время стоял чуть в стороне, у ивы. Он не хлопал. Когда все уже пошли обратно к прицепу, он подошёл к воде, постоял, глядя на омут под мостом, и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Ну вот. Туда, где взял.

Елисей, который стоял ближе всех, это услышал. Но не понял.

Ветла

Понял он на следующий день.

К воскресенью из ямы у плотины ушла последняя вода. Бригада ставила новые шандоры в «монах», а дачники с вёдрами собирали из ила последних карасей. И тогда все впервые за тридцать лет увидели затопленную ветлу целиком.

Это было старое дерево, рухнувшее в пруд, наверное, ещё в первый год, когда его наполняли. Толстый ствол лежал на дне, а над илом торчали голые чёрные ветки, как рёбра. И на этих ветках, на каждой, на каждом сучке, висели поплавки.

Сотни. Перьевые, из гусиного пера, с красными и белыми колечками. Пенопластовые, крашеные, облупленные. Пластиковые магазинные, ярко-оранжевые, выцветшие до розового. Самодельные из винных пробок. Огрызки лески, спутанные в мочалки, тянулись от ветки к ветке, и на них поплавки висели гирляндами, как на новогодней ёлке. Тридцать лет всё, что Адмирал уводил под ветлу, оставалось на ней.

Рыбаки стояли вокруг ветлы и молчали. Потом один протянул руку и снял с ветки красный поплавок из пенопласта, с белой полосой и чёрной точкой на кончике.

— Мой, — сказал он. — Девятнадцатый год. Я его три вечера красил.

И тогда началось. Рыбаки полезли по илу к ветле, сапоги вязли, кто-то упал на колени, все смеялись, и каждый искал своё. Тот нашёл поплавок, который ему подарил сын. Этот свой первый, гусиный, который потерял ещё в двухтысячном. Сторож Евгения Павловна, которая в жизни не рыбачила, сняла с ветки ярко-синий поплавок и сказала, что повесит его на ёлку, по-настоящему.

А под самым стволом, в иле, нашёлся спиннинг. Японский, с катушкой. Катушка забилась илом и проржавела насквозь. Дробышев вытащил его из грязи, долго держал в руках, вытер рукавом рукоятку.

— Флагман, — сказал он. — Нашёлся.

И засмеялся, впервые на памяти многих в «Ольховке», так, что затряслись плечи.

Елисей тоже стоял у ветлы. Дробышев, всё ещё смеясь, повернулся к нему, а потом перестал смеяться и полез во внутренний карман куртки. Достал оттуда что-то маленькое, завёрнутое в носовой платок, и развернул. Это был поплавок. Старый, гусиный, совсем потемневший, с выцветшей красной ниткой, намотанной у кончика.

— Это мой первый, — сказал Дробышев. — С этого пруда. Его Адмирал не уводил. Я его сам храню.

Он помолчал.

— В девяносто пятом, Елисей, когда пруд только наполнили, на Ветлянке после половодья у моста осталась лужа, от реки отрезанная. А в ней сомёнок. Вот такой, с ладонь. Пересохла бы лужа за неделю. Я его в банку из-под краски и сюда, в пруд. Думал, пусть растёт, пусть в пруду хоть кто-то большой будет. Никому не сказал, засмеяли бы. А потом тридцать лет за ним гонялся. За своим же.

Елисей смотрел на него во все глаза.

— Так вы поэтому ванну дали?

— А чего ж, — сказал Дробышев и аккуратно завернул гусиный поплавок обратно в платок. — Я его туда отнёс, мне и обратно везти. Своё надо возвращать.

Под мостом

В последние выходные октября Елисей с дедом приехали на Ветлянку. Зиновий Ильич сел на раскладной стул на берегу, Елисей встал у самой воды, у моста, там, где две недели назад сползла с прицепа ванна. Следы колёс на глине ещё были видны.

Дробышев был уже там. Без удочки. Просто стоял.

Елисей достал квок, наклонился и шлёпнул копытцем по воде. «Квок». Потом ещё раз. Ничего не случилось, только круги разошлись по тёмной воде и уплыли по течению. Дед сказал, что в такую холодную воду сом из ямы не выйдет до весны, и это правильно.

— Весной придём, — сказал Дробышев. — Я тебе покажу, где он там стоит. Сорок лет назад тут их было много.

Ванна Дробышева теперь опять стоит у него в огороде, под водосточной трубой. Только теперь он не собирает в неё дождевую воду. Он насыпал в неё земли и посадил на весну тюльпаны, а на бортик, с краю, приклеил красный поплавок с белой полосой. Тот самый, с ветлы. Хозяин отдал его Дробышеву насовсем.

А Нонна Вячеславовна на следующем собрании объявила, что новый пруд весной зарыбят карасём и линём. Сомов запускать не будут.

— Нам одного хватило, — сказала она. И весь двор сторожки засмеялся.

История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.

ReadMe -  у нас все самое интересное.