Среда, пакет с кефиром
По средам Матвей приносил деду продукты. Так решила мать: раз бабушка Галя до весны уехала в Сургут нянчить двойняшек тёти Нелли, кто-то должен проверять, что дед ест не только хлеб с салом и что телевизор у него не включён круглые сутки.
Телевизор у деда был включён круглые сутки.
Ефиму Трушкову было семьдесят пять. Сорок два года он простоял за токарным станком на механическом заводе, шестой разряд, руки, которыми, как говорили в цеху, можно было выточить блоху и подковать её же. Завод давно закрыли, на его месте стоял торговый центр с батутами. Ефим туда не ходил из принципа. Он сидел в своей двушке на третьем этаже пятиэтажки, смотрел передачи про ремонт, в которых, по его словам, всё делали неправильно, и разговаривал с телевизором вслух.
— Кто ж так ламинат кладёт, — говорил он ведущему. — Руки бы тебе оторвать и обратно пришить, другим концом.
Матвею было шестнадцать, он учился в десятом классе и к деду ходил без восторга. Дед встречал его в коридоре одним и тем же вопросом: «Опять в телефоне?» Матвей отвечал одним и тем же: «Нет, дед, я в кроссовках». Потом он разбирал пакет на кухне, а дед стоял над душой и комментировал каждую покупку.
В ту среду, в конце сентября, всё пошло как обычно, только хуже. Матвей принёс не тот кефир.
— Я тебе говорил, двухпроцентный, — сказал Ефим, разглядывая пачку на свет, будто там могли быть дефекты литья. — А это что?
— Это два с половиной, дед. Разница полпроцента.
— Полпроцента, — повторил дед. — На заводе за полпроцента брака премии лишали. Вот вы все такие. Тычете в свои телефоны, а руками ничего не умеете. Гвоздь забить не можете.
— Могу, — сказал Матвей.
— Не можешь.
— А ты что умеешь, кроме телевизора? — спросил Матвей. И сразу пожалел, потому что дед побагровел и упёр руки в бока.
Но дед не стал кричать. Он вдруг выпрямился, посмотрел на внука сверху вниз, хотя Матвей давно был выше его на голову, и сказал с достоинством:
— Я, между прочим, в шестьдесят восьмом году в заводском клубе на балалайке играл. На танцах. Девки домой не уходили, пока я не закончу. Председатель профкома лично просил: Трушков, отпусти людей, завтра смена.
Матвей засмеялся. Он не хотел, само вышло. Дед на балалайке. Дед, который ругается с телевизором из-за ламината.
— Докажи, — сказал Матвей.
— Чего доказывать, — буркнул Ефим и отвернулся к окну. — Руки уже не те. И балалайки нет.
— Есть, — сказал Матвей. — Бабушка говорила, на антресоли лежит.
Дед ничего не ответил. Он смотрел в окно, где во дворе дворник сгребал первые жёлтые листья, и молчал так, что Матвей понял: разговор окончен.
Обиду Матвей унёс с собой в лифт. Пока лифт, скрипя, полз вниз, он открыл в телефоне районный сайт объявлений, тот, где продавали коляски, отдавали котят и искали пропавшие ключи. Нажал «подать объявление». Написал быстро, улыбаясь самому себе:
«Научу играть на балалайке. Бесплатно. Опыт с 1968 года. Улица Лесная, 12, квартира 31. Спросить Ефима».
Подумал, не добавить ли «строгий, но справедливый». Не добавил. Нажал «опубликовать» и вышел из подъезда, очень довольный собой.
Звонки
Первый звонок раздался в четверг, в восемь утра. Домашний телефон у Ефима стоял в коридоре на тумбочке, старый, кнопочный, и звонил так пронзительно, что слышно было на лестнице.
— Здравствуйте, это по поводу балалайки, — сказала трубка женским голосом. — Вы ещё набираете?
— Кого набираю? — не понял Ефим.
— Учеников.
Ефим положил трубку. Потом подумал и поднял её обратно, чтобы проверить, что на том конце никого нет. На том конце было пусто. Он постоял в коридоре в майке и трениках, посмотрел на телефон, как на подозрительную деталь, и пошёл ставить чайник.
В обед позвонили ещё два раза. Мужчина спросил, можно ли привести сына. Пожилая женщина спросила, правда ли бесплатно, а то сейчас ничего бесплатно не бывает, и долго объясняла, что у неё пенсия. К вечеру Ефим начал догадываться. Он сел на табуретку возле тумбочки и набрал номер внука.
— Матвей, — сказал он очень спокойно. — Ты что сделал?
— Ничего, — ответил Матвей таким голосом, что стало ясно: сделал, и много.
— Мне весь день звонят про балалайку.
В трубке что-то булькнуло. Внук смеялся, зажимая телефон ладонью.
— Удали, — сказал Ефим.
— Дед, ну это же шутка. Подумаешь. Повисит неделю, и все забудут.
— Удали, я сказал.
— Ладно, ладно, — сказал Матвей. — Вечером удалю.
Вечером он забыл. Утром тоже. А в пятницу у него была контрольная по физике и тренировка, и про объявление на районном сайте он вспомнил только через неделю, когда было уже поздно.
Ефим выдернул телефонный провод из розетки в пятницу вечером. Субботу он собирался провести как положено: передача про дачи в девять, футбол в два, новости вечером. Он побрился, надел чистую рубашку, сам не зная зачем, и сел перед телевизором.
В половине двенадцатого в дверь позвонили.
Девочка в красной шапке
На площадке стояли двое. Высокая сухая женщина лет под семьдесят, в сером пальто и вязаном берете, и девочка лет девяти в красной шапке с помпоном. Девочка держала перед собой, обняв двумя руками, как кошку, балалайку. Старую, тёмную, с облупленным лаком на треугольном корпусе.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Вы Ефим?
— Ну, — сказал Ефим.
— Ираида Павловна, — представилась женщина. — А это Глаша, внучка. Мы по объявлению. Звонили вчера весь вечер, у вас никто не брал. Решили зайти, раз адрес указан.
Ефим посмотрел на балалайку, потом на девочку, потом опять на балалайку. У инструмента не хватало одной струны, а один колок торчал обломанным пеньком.
— Это ошибка, — сказал он. — Внук пошутил. Я никого не учу.
Ираида Павловна поджала губы и взяла внучку за плечо.
— Ну раз ошибка, — сказала она. — Пойдём, Глаша.
Но Глаша не пошла. Она стояла и смотрела на Ефима снизу вверх серьёзными серыми глазами, совершенно не моргая.
— А там написано «бесплатно», — сказала она. — И «опыт с шестьдесят восьмого года». Это же больше пятидесяти лет. Бабушка посчитала.
— Пятьдесят восемь, — машинально поправил Ефим.
— Вот, — сказала Глаша, как будто это всё решало. — У нас в школе на музыке показывали балалайку на картинке. А у дедушки на даче есть настоящая. Она всю жизнь висела на гвоздике, и никто на ней не играет. Это же нечестно.
Ефим открыл рот, чтобы сказать что-нибудь окончательное. Например, что у него футбол. Или что он сорок лет не держал инструмент. Но Глаша вдруг шмыгнула носом, совсем чуть-чуть, и поправила балалайку в руках, и у Ефима внутри что-то повернулось, как ключ в старом замке, туго и со скрипом.
— Обувь снимайте, — сказал он. — Тапок нет, я один живу.
Они прошли на кухню. Ефим выключил телевизор в комнате, впервые за неделю, и в квартире стало так тихо, что было слышно, как капает кран. Ираида Павловна села на табуретку у окна, прямая, как директор на экзамене. Глаша положила балалайку на клеёнку и отступила на шаг, чтобы мастер мог посмотреть.
Ефим посмотрел. Повертел инструмент в руках, постучал костяшкой по деке, заглянул в круглое отверстие голосника, понюхал зачем-то. Пахло дачей, сырой древесиной и чуть-чуть мышами.
— Дека целая, — сказал он. — Гриф не повело. Повезло вам. А вот колок сломан, струны одной нет, и подставка треснула. В таком виде на ней не сыграет никто. Даже я.
— А починить можно? — спросила Глаша.
Ефим помолчал. В его голове уже сам собой, без спроса, начал вырисовываться чертёж. Колок латунный, под старый механизм, резьба мелкая. Подставку из берёзы, у него в гараже лежал брусок. Струны купить. Неделя работы, если не торопиться. Три дня, если торопиться.
— Можно, — сказал он. — Приходите в следующую субботу. В одиннадцать.
Глаша просияла так, что Ефим отвернулся к окну.
Гараж
Станок стоял у Ефима в гараже, в дальнем углу, под брезентом. Маленький, настольный, заводской списанный, который он когда-то выкупил за символические деньги и сам перебрал до винтика. Галина двадцать лет называла его «твоя вторая жена» и грозилась сдать в металлолом. Не сдала.
Он снял брезент в воскресенье утром. Станок был холодный, в масле, и пах так, что у Ефима защипало в носу, хотя он себе в этом не признался. Он включил лампу, подождал, пока прогреется мотор, выбрал латунный пруток из коробки с обрезками, зажал в патроне.
Руки помнили всё. Это было даже обидно: он думал, что они давно забыли. Резец пошёл ровно, стружка поползла золотистой спиралью, тонкой, как волос. Ефим выточил колок с первого раза, примерил к механизму, подогнал на десятку, выточил второй про запас. Потом взялся за подставку. Строгал её рубанком, шкурил, подгонял под изгиб деки, а сам думал про антресоль.
Его собственная балалайка лежала там с восемьдесят третьего года. Сорок три года. Он сам её туда положил, завернув в старую наволочку, после одного вечера, о котором не любил вспоминать.
Тогда они с Галиной только въехали в эту квартиру. Ему было тридцать два, ей двадцать девять, Вадику пять, Нелли ещё не родилась. После смены Ефим садился на балкон и играл. Негромко, для себя, вечерами. Играл «Светит месяц», «Барыню», вальсы, которые подбирал сам по радио. Двор слушал. Мужики у гаражей притихали. А однажды в почтовом ящике оказалась копия жалобы в ЖЭК, аккуратно написанная от руки. «Гражданин Трушков из квартиры 31 систематически производит шум музыкальным инструментом после 23 часов, мешая отдыху жильцов». И подпись: «А. Ф. Кныш, кв. 35».
Квартира тридцать пять была прямо над ним.
Ефим тогда прочитал бумажку, сложил вчетверо и сказал Галине: «Раз мешаю, не буду». И не стал. Ни после двадцати трёх, ни до. Убрал балалайку на антресоль, а потом пошли вторые смены, дети, дача, кредиты, и как-то незаметно оказалось, что прошло сорок лет.
С Аделаидой Фёдоровной Кныш из тридцать пятой квартиры он с тех пор здоровался сухо и коротко, одним кивком. Она отвечала тем же. Так они и прожили четыре десятилетия на одной лестнице, через один пролёт, кивая друг другу, как два соседа по даче, которые когда-то поругались из-за забора и забыли помириться.
«Светит месяц»
В субботу Ефим полез на антресоль. Встал на табуретку, отодвинул коробку с ёлочными игрушками, мешок со старыми шапками, и в самой глубине нащупал мягкий свёрток. Наволочка была в мелкий синий цветочек. Галина её искала году в девяностом и решила, что моль съела.
Он развернул её на кухонном столе. Балалайка лежала целая, только потемнела и запылилась. Три струны провисли, лак на грифе потрескался мелкой сеточкой. Ефим подтянул колки, тронул струны большим пальцем. Звук вышел глухой, ватный, обиженный. Он подстроил ещё. И ещё. Потом взял балалайку, как брал в шестьдесят восьмом, корпусом на правое бедро, гриф чуть вверх, и ударил по струнам.
Пальцы не слушались. Левая рука путала лады, правая била невпопад, ногти цеплялись. Он сыграл первые четыре такта «Светит месяц» и сбился. Начал заново. Сбился на том же месте. Сел и посмотрел на свои руки. Широкие, в старых шрамах от стружки, с неразгибающимся мизинцем на левой, который он прищемил в девяносто первом.
— Ну, давай, — сказал он рукам. — Блоху подковывали.
К одиннадцати он сыграл «Светит месяц» до конца. Криво, медленно, но до конца.
Глаша пришла ровно в одиннадцать, без опоздания, и с порога спросила:
— Починили?
Ефим вынес ей балалайку. С новым латунным колком, который блестел, как маленькое солнце. С новой берёзовой подставкой. С тремя новыми струнами. Глаша взяла её двумя руками, осторожно, словно та могла рассыпаться, и прижала к себе.
— Ну, садись, — сказал Ефим. — Не так. Спину прямо. Инструмент на правую ногу. Гриф выше. Это тебе не кошка.
Урок длился сорок минут. Ираида Павловна сидела на той же табуретке у окна и пила чай, который Ефим, к собственному удивлению, ей налил. Глаша училась держать руку, ударять по струнам указательным пальцем, сверху вниз, «бряцать», как говорил Ефимов учитель в клубе, Пётр Самсонович, у которого было три пальца на левой руке и абсолютный слух. Глаша била по струнам слишком сильно, потом слишком слабо, потом попала, и балалайка зазвенела чисто и звонко, на всю кухню, и девочка засмеялась от неожиданности.
— Ещё раз, — сказал Ефим. — Слышишь? Вот так она должна.
К концу урока Глаша умела брать три аккорда и играть вступление к «Во саду ли, в огороде». Медленно, с остановками. Ефим кивал в такт, не замечая, что кивает.
Уходя, Ираида Павловна задержалась в коридоре.
— Сколько мы вам должны? — спросила она.
— Там написано: бесплатно, — сказал Ефим.
— За колок, — уточнила она. — За струны. За работу.
Ефим помолчал.
— Пирогов принесите в следующий раз, — сказал он. — С капустой. Внук мне один кефир таскает.
Кухня на шесть табуреток
В среду Матвей пришёл с пакетом и сразу понял: что-то не так. Телевизор в комнате молчал. В коридоре пахло пирогами. На кухонном столе, рядом с хлебницей, лежали две балалайки, а на подоконнике стояла банка с латунной стружкой.
— Дед, — сказал Матвей. — Это что?
— Это, — сказал Ефим, не оборачиваясь от плиты, — твоё объявление. Ты его удалил?
Матвей полез в телефон. Объявление висело. Под ним было сорок два комментария и восемнадцать отметок «в избранное».
— Сейчас удалю, — пробормотал он.
— Не надо, — сказал дед. — Пусть висит.
Матвей поднял голову и уставился на деда, будто тот заговорил на китайском.
— В субботу ещё двое придут, — сказал Ефим. — Мужик один, курьер, ему для дочки. И женщина из школьной столовой, она в детстве в ансамбле играла, а потом забыла. Стульев не хватает. У тебя отец табуретки на даче держит, скажи, пусть привезёт две.
Отец привёз три. Курьера звали Савва. Ему было тридцать четыре, он развозил на велосипеде продукты по всему району и пришёл на первый урок в фирменной куртке, с термосумкой за спиной, которую так и не снял. Шестилетняя дочка сказала ему на днях, что папа у неё ничего не умеет, только на велосипеде ездить, и Савва, по его словам, «завёлся». Венера Ильдаровна, повариха из школьной столовой, была круглая, громкая и в первый же раз принесла столько беляшей, что хватило всем на неделю. В детстве она три года играла в народном ансамбле при доме культуры, а потом вышла замуж, и балалайку забрала сестра.
Балалаек на всех не было. Ефим два вечера просидел над сайтом объявлений, тем самым, где висело его собственное, и купил две старые: одну за восемьсот рублей у женщины из соседнего района, вторую за полторы тысячи у студента, который сказал, что купил её «для атмосферы» и атмосфера не задалась. Обе были в плачевном состоянии. Ефим чинил их в гараже по вечерам, выточил ещё четыре колка, поменял две подставки, а у одной заново наклеил отставший порожек.
Галина позвонила по видеосвязи в воскресенье вечером. Ефим держал телефон далеко от лица, как всегда, так что ей было видно в основном потолок и половину его уха.
— Ефим, — сказала Галина из Сургута, за её спиной в два голоса плакали двойняшки. — Мне Вадик рассказал. Ты что там, кружок открыл?
— Ничего я не открывал, — проворчал Ефим. — Это всё внук твой.
— А почему ты в рубашке?
Ефим посмотрел на себя. Он и правда был в рубашке. Глаженой. Он погладил её утром, а потом забыл, что погладил.
— Холодно, — сказал он.
Галина засмеялась так, что двойняшки на секунду замолчали от удивления.
Суббота, одиннадцать
К концу октября у Ефима сложилось расписание, как когда-то в цеху. В субботу в одиннадцать урок, сорок минут, потом чай, потом ещё двадцать минут для тех, кто не успел. В будни гараж: колки, подставки, струны. По вечерам сам. Он играл на кухне, тихо, при закрытой балконной двери, и всякий раз в половине одиннадцатого откладывал балалайку. Сам не знал почему. Просто откладывал.
Кухня по субботам гудела. Савва бил по струнам так, будто дозванивался до клиента, который не открывает дверь. Венера Ильдаровна вспоминала руками быстрее, чем головой, и через три урока играла «Коробейников» лучше всех, а потом сама же смущалась и прикрывала рот ладонью. Глаша сидела ближе всех к Ефиму и смотрела ему на пальцы, не отрываясь, как он сам когда-то смотрел на три пальца Петра Самсоновича.
Ираида Павловна теперь приходила с пирогами каждую субботу и однажды, когда все ушли, спросила Ефима прямо:
— Вы почему бросили? Глаша говорит, вы играете, как по радио.
— По радио лучше, — сказал Ефим. — Бросил, потому что соседям мешал.
Больше он ничего не сказал, а Ираида Павловна не спросила.
Соседи, между тем, молчали. По субботам из тридцать первой квартиры теперь целый час неслось бряцание в четыре руки, а иногда и в восемь, и никто не стучал по батарее, никто не писал в управляющую компанию, никто не делал замечаний на лестнице. Только девочки со второго этажа однажды спросили у Глаши, можно ли им тоже, и Ефим ответил, что можно, но после Нового года, а то табуреток нет.
Аделаиду Фёдоровну он за всё это время видел дважды. Один раз у почтовых ящиков, второй раз на лестнице, когда она медленно поднималась к себе на четвёртый с сумкой на колёсиках. Оба раза кивнули друг другу, как всегда. Оба раза Ефим ждал, что она что-нибудь скажет. Она ничего не сказала.
Первый снег
В первую субботу ноября выпал снег. Мелкий, сухой, он лёг на крыши гаражей и на перила балконов, и во дворе стало светло и непривычно тихо. Урок шёл уже полчаса. Савва наконец сыграл «Светит месяц» без единой ошибки и сидел красный, счастливый, со снятой, впервые, термосумкой у ног. Матвей, который теперь заходил по субботам «просто так» и сидел в дверях кухни с телефоном, снимал Савву на видео для его дочки.
В дверь позвонили.
— Я открою, — сказал Матвей.
Он вернулся через минуту бледный, словно увидел на площадке инопланетянина.
— Дед, — сказал он тихо. — Там к тебе. Говорит, по объявлению.
Ефим вышел в коридор.
На пороге стояла Аделаида Фёдоровна Кныш из тридцать пятой квартиры. Восьмидесяти лет, маленькая, в старом пальто с меховым воротником, на котором таяли снежинки. В руке у неё был сложенный вчетверо листок, распечатка с районного сайта. Ефим узнал её сразу: на распечатке было его имя.
— Здравствуйте, Ефим Андреевич, — сказала она. — Здесь написано: бесплатно. Это правда?
Ефим стоял и не мог сказать ни слова. За его спиной на кухне затихли все четыре балалайки.
— Правда, — наконец сказал он.
— Тогда научите, — сказала Аделаида Фёдоровна. — Пока я ещё слышу.
Он провёл её на кухню. Савва вскочил и уступил табуретку. Венера Ильдаровна налила чаю. Глаша подвинулась. Аделаида Фёдоровна села, сняла перчатки, положила на колени маленькие сухие руки и долго смотрела на балалайку, которую ей протянул Ефим. Это была его собственная, из наволочки в синий цветочек.
— Я ведь ту жалобу написала, — сказала она, не поднимая глаз. — В восемьдесят третьем. Вы помните.
— Помню, — сказал Ефим.
— У меня тогда Аркаша был маленький. Зубы резались, полгода не спал ни днём, ни ночью. Муж на северах. Я одна, злая на весь свет, как собака на цепи. А вы каждый вечер играете. Красиво играете, весело. Я сижу с ним на руках и реву. Мне казалось, что вы надо мной смеётесь. Глупо, да?
Никто на кухне не ответил.
— Написала, — продолжала Аделаида Фёдоровна. — Отнесла. Думала, ну, сделают вам замечание, и вы будете потише. А вы перестали. Совсем. Через месяц Аркаша начал спать, а вы так и молчали. Я год ждала. Потом пять лет. Потом думала, может, вы уже не умеете. Сорок три года каждый раз на лестнице собиралась сказать: да играйте вы, Ефим Андреевич, ради бога. И не говорила. Гордая была. Вы тоже гордый.
— Я тоже, — согласился Ефим.
— А месяц назад слышу, — Аделаида Фёдоровна вдруг улыбнулась, и лицо у неё стало совсем другое, молодое. — Суббота, одиннадцать часов, и снизу бряцает. Плохо бряцает, неумело. Я думаю: это не он. Он так не играл. Потом слышу, кто-то «Светит месяц» по вечерам, тихо-тихо, и ровно в половине одиннадцатого замолкает. Вот тогда я поняла, что это вы. И что вы до сих пор меня боитесь.
На кухне кто-то тихо хмыкнул. Кажется, Савва.
— Не боюсь, — сказал Ефим.
— Боитесь, — сказала Аделаида Фёдоровна. — Ну так вот. Я пришла сказать: можно после одиннадцати. И учиться пришла. У меня внучка в Казани на домре играет, приедет на Новый год, а я ей даже подыграть не могу. Покажете, как держать?
Ефим взял стул, сел напротив неё. Помолчал. Потом положил её руку на гриф и поставил её пальцы на лады, по одному, осторожно, как ставят на место мелкие детали.
— Спину прямо, — сказал он. — Инструмент на правую ногу. Гриф выше. Это вам не жалоба.
Глаша засмеялась первой, за ней Венера Ильдаровна, потом все.
Три стука сверху
В тот вечер Ефим впервые за сорок три года вышел с балалайкой на балкон. Снег перестал, во дворе стояла тишина, в гаражах горел один фонарь. Он вынес табуретку, сел, укутал ноги старым пледом и взял балалайку Венеры Ильдаровны, которую та оставила до следующей субботы.
Он играл «Светит месяц», потом вальс, который подобрал когда-то по радио, потом «Барыню», медленно, на пробу. Играл долго. В половине одиннадцатого рука по привычке остановилась.
Сверху, по батарее, кто-то негромко постучал. Три раза.
Ефим замер. А потом понял. Сорок три года по батарее стучали, когда нужно было, чтобы стало тише. Сейчас стучали совсем по-другому.
Он улыбнулся в темноту и заиграл дальше.
В среду Матвей пришёл к деду с кефиром, двухпроцентным, и с порога показал телефон. Он отредактировал объявление на районном сайте. Теперь оно выглядело так: «Научу играть на балалайке. Бесплатно. Опыт с 1968 года. Улица Лесная, 12, квартира 31. Спросить Ефима. Запись на январь. Табуретки свои».
— Пойдёт? — спросил Матвей.
Дед прочитал, надел очки, прочитал ещё раз.
— Пойдёт, — сказал он. — Только допиши: «Не тот кефир не приносить».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
