Кабинет четырнадцать
До сдачи объекта оставалось сорок два дня, и Рамиль Галиуллин считал их каждое утро, как считают ступеньки в тёмном подъезде.
Вторая школа стояла на горке над Камой, трёхэтажная, кирпичная, с широкими подоконниками, на которых полвека сидели старшеклассники. Город был маленький: два светофора, хлебозавод, речной вокзал, из которого летом уходил один теплоход в день. Школу закрыли на капремонт ещё в июне, детей раскидали по двум соседним, и каждую неделю из управления образования звонила одна и та же женщина, вежливая до холодка в позвоночнике.
— Рамиль Ринатович, первое декабря, — говорила она. — Вы же понимаете, дети после зимних каникул должны зайти в свои классы.
— Понимаю, — отвечал Рамиль. — Зайдут.
Ему было сорок. Двадцать из них он провёл на объектах: сначала бетонщиком, потом мастером, теперь прорабом в небольшой подрядной фирме, которая взяла этот контракт по такой цене, что лишних дней в нём не было ни одного.
Двадцатого октября, во вторник, бригада дошла до кабинета физики. Номер четырнадцать, второй этаж, окна на реку. По проекту в торцевой стене, там, где висела доска, нужно было пробить проём под новый вентиляционный короб. Старую доску на металлической раме сняли накануне вчетвером, с перекурами. На бежевой стене под ней остался тёмный прямоугольник, как след от картины, провисевшей много лет.
— Тихон, отсюда и досюда, — Рамиль провёл карандашом линию по стене. — Аккуратно. Там за кирпичом может идти старая проводка, Самвел смотрел, но всё равно аккуратно.
Тихону Зубкову было двадцать три, он работал в бригаде второй год и перфоратор держал так, будто это гитара на сцене. Самвел, электрик, пятидесятилетний, усатый, сидел на перевёрнутом ведре у окна и пил чай из крышки термоса.
— Проводки там нет, — сказал Самвел. — Там вообще ничего нет. Стена как стена.
Пока Тихон натягивал наушники, у Рамиля в кармане завибрировал телефон. Отец. Ринат Ришатович звонил по вторникам, после обеда, когда у него заканчивалась передача про рыбалку.
— Ну, как твоя школа? — спросил отец.
— Кабинет физики долбим, — ответил Рамиль. — Короб тянем.
Отец помолчал. В трубке было слышно, как у него на кухне шумит чайник.
— В кабинете физики там всегда дуло, — сказал он наконец. — Из окон. Вы окна-то поменяйте.
— Пап, ты откуда знаешь, что там дуло?
— Да во всех школах в кабинете физики дует, — засмеялся отец. — Закон природы. Ладно, работай.
Рамиль сунул телефон в карман и забыл про этот разговор на две недели.
Коробка из-под чая
Перфоратор взвыл, белая пыль поползла по полу к окнам. Тихон работал, как учили: сначала снять штукатурку, посмотреть кладку, потом уже брать кирпич.
Через пятнадцать минут он выключил инструмент и стянул наушники на шею.
— Рамиль Ринатович, — позвал он. — Тут дырка.
— Какая дырка?
— Ну, не дырка. Ниша. Кирпича нет, а за штукатуркой пусто.
Рамиль подошёл. В кладке, на уровне груди взрослого человека, действительно не хватало двух кирпичей. Кто-то давно вынул их и аккуратно, по-хозяйски, заделал проём сеткой и тонким слоем раствора, а сверху заштукатурил вровень со стеной. Если не знать, ни за что не найдёшь. Тихон проломил сетку, и из темноты на них смотрел ржавый жестяной бок.
— Клад, — сказал Тихон и почему-то оглянулся на дверь.
— Сейчас, — сказал Рамиль. — Не трогай.
Он сходил за перчатками. Самвел оставил свой термос и подошёл, вытирая усы. Втроём они стояли у стены, как у колодца. Рамиль просунул руку в нишу, нащупал холодный край и потянул на себя.
Коробка вышла легко. Квадратная, размером с толстую книгу, жестяная, из-под чая. Краска на ней когда-то была тёмно-зелёной, теперь от неё остались островки, а углы проржавели до рыжего. Крышка сидела плотно, и по шву её кто-то обмотал синей изолентой в несколько слоёв. Изолента высохла и стала твёрдой, как кора.
— Тяжёлая? — спросил Самвел.
— Нет, — ответил Рамиль. — Лёгкая. Бумага, наверное.
Он положил коробку на подоконник, на расстеленную газету. Подумал, что сейчас придётся звонить директору школы, потом в управление, потом кто-нибудь приедет фотографировать, и день пропадёт. Подумал и всё равно взял канцелярский нож.
Изолента поддавалась плохо, крошилась. Рамиль срезал её полосками, потом поддел крышку ногтем. Крышка подумала, скрипнула и открылась.
Сверху лежал тетрадный лист в клетку, сложенный пополам. Под ним плотной стопкой, стоймя, как карточки в библиотечном ящике, стояли конверты. Обычные почтовые, без марок, пожелтевшие по краям. Рамиль развернул лист. Почерк был старательный, крупный, с нажимом, каким пишут, когда очень хотят, чтобы получилось красиво.
«Мы, ученики 8 „Б“ класса, кладём сюда наши письма в будущее. Вскрыть в 2000 году, на встрече выпускников, в этом кабинете. Не читать чужие! Каждый читает своё. 28 мая 1976 года».
И ниже, другой ручкой, торопливо, почти наискосок:
«Если вы не мы, положите, пожалуйста, на место».
Самвел хмыкнул в усы. Тихон прочитал из-за плеча Рамиля и сказал:
— В двухтысячном. А сейчас двадцать шестой.
— Я умею считать, Тихон, — ответил Рамиль.
Он и правда умел. Пятьдесят лет коробка простояла в стене. Двадцать шесть лет из них она опаздывала.
Двадцать семь конвертов
Конвертов было двадцать семь. Рамиль пересчитал два раза, раскладывая их по подоконнику веером, как пасьянс. На каждом стояло имя, написанное тем, кто письмо запечатывал. Почерки были разные: круглые девчачьи, с завитушками, и мальчишеские, корявые, с буквами, которые валились друг на друга. «Лида Котова». «Веня Прохоров, лично в руки». «Зуля Хасанова». «Гера Ступин, не вскрывать до 2000!!!». Кто-то нарисовал на конверте ракету, кто-то приклеил кленовый лист, от которого за полвека остался коричневый скелетик.
Два конверта отличались от остальных.
На одном вместо имени было написано одно слово: «Шмель». Ни фамилии, ни класса, только «Шмель», и рядом жирная точка, как будто автор хотел ещё что-то дописать, но передумал.
На втором, самом толстом, большими печатными буквами стояло: «ТОМУ, КТО НАЙДЁТ».
— Это тебе, — сказал Самвел. — Ты нашёл.
— Тихон нашёл, — сказал Рамиль.
— Тихон долбил, — возразил Самвел. — А нашёл ты. Тихон бы её в мешок с мусором выкинул, и всё.
— Не выкинул бы, — обиделся Тихон.
Рамилю было неловко, как будто он стоял у чужой двери с рукой на звонке. Но других адресатов в пыльном кабинете физики не было.
Он вскрыл его ножом, аккуратно, по короткой стороне. Внутри лежали три тетрадных листа, исписанных с обеих сторон, и маленькая фотокарточка, чёрно-белая, с зубчатым краем. На фотографии стояли в три ряда подростки на крыльце школы. Того самого крыльца, по которому Рамиль каждое утро поднимался с планшетом под мышкой. Девочки в белых фартуках, мальчики в пиджаках, коротко стриженные, щурятся на солнце. Кто-то в заднем ряду показывал рожки соседу.
Рамиль начал читать вслух. Самвел и Тихон стояли рядом и молчали так громко, что читать про себя было бы нечестно.
«Здравствуй, тот, кто найдёт. Если ты читаешь это не в 2000 году, значит, у нас ничего не вышло. Мы договорились вскрыть коробку на встрече выпускников, когда нам будет по тридцать восемь лет. Тридцать восемь — это очень много, мы будем совсем старые, у нас будут дети и, может быть, даже лысины. Но мы всё равно придём. А если не пришли, или забыли, или нас не пустили, то вот тебе наша просьба».
Самвел кашлянул. Рамилю было сорок. Тихон тихо, но очень отчётливо хихикнул.
«Найди нас, пожалуйста. Нас двадцать шесть человек, список внизу. Мы, наверное, разъедемся, и девочки поменяют фамилии, это мы понимаем. Но кого-нибудь ты найдёшь, город у нас маленький. Отдай каждому его письмо. Не почтой, а в руки. И пусть они придут сюда, в кабинет физики, хотя бы один раз. Мы так обещали друг другу на последнем уроке, а обещания надо выполнять, даже если тебе тридцать восемь. Или больше».
Дальше шёл список. Двадцать шесть фамилий в столбик, с именами, кое-где с пометками: «Котова Лида (староста)», «Прохоров Веня (будет космонавтом)», «Ступин Гера (не верьте ему)». Двадцать пятой строкой стояло: «Шмель — он знает». Двадцать шестой: «Зарецкая Нонна, писала этот лист, потому что у неё лучший почерк».
А на последней странице, уже другой ручкой, синей, почти выцветшей, кто-то приписал: «Дорогой незнакомый человек. Если ты строитель, то не ругайся, что мы испортили стену. Стену испортил не я, а папа Шмеля. Он сказал, что всё сделает как надо, и сделал».
Рамиль дочитал и положил листы на подоконник. За окном по Каме медленно шла баржа с песком, ветер гнал по воде серую рябь.
— Ну и что делать будем, Рамиль Ринатович? — спросил Тихон.
Ответа у Рамиля не было. Он знал только, что у него сорок два дня, кабинет физики без стены и двадцать шесть чужих писем, которые нельзя читать.
Чем пахнет срок сдачи
Директор школы, Римма Вениаминовна, примчалась через полчаса. Ей было тридцать пять, в школе она работала третий год и коробку разглядывала с восторгом, а список с испугом.
— Я же никого из них не знаю, — сказала она. — Семьдесят шестой год. Разве что алфавитная книга, ну, книга записи учащихся. Она в подвале, архив некуда было вывезти.
Подвал Рамиль знал хорошо: там стояли его мешки с цементом.
К вечеру позвонил Глеб Ясинский, технадзор от заказчика, худой, въедливый, с привычкой фотографировать каждый угол.
— Мне сказали, у вас там находка, — сказал он. — Ты только не вздумай работы останавливать. Короб в четырнадцатом к пятнице, потом штукатурка, покраска, мебель. Будешь бегать по городу с письмами, к первому декабря не успеем.
— Знаю, — сказал Рамиль.
Он знал. Неустойка за день просрочки съедала недельную прибыль фирмы.
Вечером, в съёмной однушке у речного вокзала, Рамиль разложил на столе фотокарточку. Жена с сыном жили в Набережных Челнах, он ездил к ним на выходные. Вот, наверное, Нонна Зарецкая с лучшим почерком: коса, папка в руках. Вот, может быть, будущий космонавт Веня: вихрастый, смотрит в небо. А вот мальчик в заднем ряду, круглолицый, в полосатом свитере вместо пиджака, единственный без пиджака на всём снимке. Он не показывал рожки и не щурился. Он смотрел прямо в камеру и улыбался во весь рот.
Рамиль долго смотрел на этого мальчика. Ему почему-то казалось, что он где-то видел эту улыбку. Потом решил, что в его возрасте все детские фотографии начинают казаться знакомыми, и выключил свет.
Утром он пришёл на объект в семь, на час раньше бригады, и спустился в подвал.
Алфавитная книга
Архив стоял в дальнем углу подвала, за рулонами утеплителя: шесть картонных коробок, перевязанных бечёвкой, и стопка толстых книг в коленкоровых переплётах. Нужную, том с 1969 по 1979 год, Рамиль нашёл с третьей попытки. Фамилии в ней были вписаны фиолетовыми чернилами, у каждого ученика стояли год рождения, адрес и пометка, когда и куда выбыл. Он сел на мешок с цементом и начал сверять со списком.
Котова Лидия, 1962 года рождения, улица Набережная, дом 9. Выбыла в 1978 году в связи с окончанием десятого класса. Прохоров Вениамин, 1962, улица Садовая. Хасанова Зульфия, 1961. Ступин Герман. Зарецкая Нонна. Он выписывал адреса в прорабский блокнот, рядом с расходом штукатурки, и чувствовал себя одновременно глупо и очень правильно.
Только одного имени в книге не было. «Шмель — он знает». Рамиль искал среди тех, кто прибыл в середине семьдесят шестого и выбыл в конце, но одна строчка там была залита чем-то бурым, наверное чаем, а остальные не подходили по возрасту. Он махнул рукой. Шмель так Шмель.
Когда в восемь пришла бригада, Рамиль стоял посреди кабинета четырнадцать с блокнотом.
— Короб к пятнице смонтируем, обещаю, — сказал он. — Но мне надо будет иногда уходить днём часа на два. Кто против, говорите сейчас.
Самвел посмотрел на Тихона. Тихон посмотрел на потолок.
— Я против, чтобы ты один ходил, — сказал Самвел. — Ты тут никого не знаешь, а у меня тёща сорок лет здесь живёт. Вот, Ступин, — он ткнул пальцем в блокнот. — Это не нотариус, который у рынка?
— А я могу в группу городскую написать, — сказал Тихон. — В «Подслушано». Там тридцать тысяч человек, тут весь город сидит. Фотку выложу, список. Только письма показывать не буду, вы не бойтесь.
Рамиль не боялся. Он вдруг понял, что впервые за всё лето бригада о чём-то договорилась без него.
Лидия Аркадьевна
Первой нашлась староста. Пост в «Подслушано» Тихон выложил в обед, к вечеру под ним было двести комментариев, и в девятом из них женщина написала: «Котова — это моя мама. Лидия Аркадьевна Шумилова. Она в аптеке у рынка работает, на кассе. Только не пугайте её, ей шестьдесят четыре».
Аптека у рынка была маленькая, с колокольчиком над дверью. Рамиль пришёл туда в обеденный перерыв, в рабочей куртке, с белой пылью на рукавах, и подождал, пока бабушка в мохеровом берете выберет между двумя одинаковыми коробками валерьянки.
За кассой сидела невысокая женщина в очках на цепочке, с аккуратной седой стрижкой. Она подняла на него глаза.
— Вам что?
— Лидия Аркадьевна? — спросил Рамиль. — Котова?
Она сняла очки. Котовой её не называли, видимо, очень давно.
— Ну, допустим, — сказала она осторожно.
Рамиль достал из внутреннего кармана конверт. «Лида Котова», круглым почерком, с завитушкой на заглавной «Л».
— Это ваше, — сказал он. — Из стены. Из кабинета физики.
Лидия Аркадьевна долго не брала конверт. Потом взяла, перевернула, положила на прилавок и прижала ладонью, как будто он мог улететь.
— Галя, — сказала она, не оборачиваясь, — подмени меня.
На крыльце аптеки она стояла без пальто, в белом халате, и держала конверт двумя руками. У рынка торговали последней картошкой и вязаными носками.
— Мы же её искали, — сказала она. — Вы знаете, что мы её искали? В двухтысячном году. Девятнадцать человек пришли на встречу, со всех концов. Гера из Казани приехал. Веня с вахты отпросился. Пришли в кабинет физики, а там новый ремонт, стены бежевые. Директор ни в какую: ломать не дам, мне эту краску месяц выбивали. Мы даже не знали точно, где. Шмель говорил, что за доской, а доска в полстены. Не всю же школу ломать.
— И что вы сделали? — спросил Рамиль.
— Попили чай в столовой, — засмеялась Лидия Аркадьевна, и глаза у неё стали мокрые. — Гера сказал, что на пятидесятилетие придём с ломом. На пятидесятилетие не пришли. Сами понимаете, у всех внуки, дачи, давление. Думали, строители её давно выкинули. Вместе с мусором. Мы даже не обижались. Ну выкинули и выкинули.
— Мы не выкинули, — сказал Рамиль.
— Я вижу, — ответила Лидия Аркадьевна.
Открывать конверт она не стала: вскроет в кабинете, как договаривались, староста не может нарушить обещание первой. А потом вдруг спросила:
— А Шмеля вы нашли?
— Нет, — признался Рамиль. — Его нет в книге. Кто это?
Лидия Аркадьевна задумалась, глядя на рынок.
— Новенький был, — сказала она. — Пришёл после зимних каникул и ушёл в июне, полгода с нами проучился. Круглый такой, весёлый, всё время что-то гудел себе под нос, поэтому и Шмель. Фамилию, хоть убей, не помню. Его все Шмелём звали, даже учителя иногда. Папа у него был начальник у строителей, которые нам тогда кабинет ремонтировали. Передвижная колонна какая-то, они по всем городам ездили. Коробку Нонна придумала, а Шмель сказал: «Папа заделает, никто не найдёт». И ведь правда, никто не нашёл. Пятьдесят лет.
Она прижала конверт к халату.
— Найдите Шмеля, — сказала она. — Без Шмеля нечестно.
Четырнадцать из двадцати шести
Следующие десять дней Рамиль жил в двух графиках. Один висел в бытовке: короб, штукатурка, покраска, мебель. Во втором, в блокноте, против фамилий появлялись галочки.
Короб в кабинете четырнадцать смонтировали к пятнице, как он и обещал. Для этого пришлось два вечера сидеть до десяти, и Самвел не сказал ни слова, только звонил жене и коротко говорил в трубку: «Задерживаюсь, тут люди ищутся». Тихон перестал ходить на обед в столовую у хлебозавода, ел в бытовке, уткнувшись в телефон, и каждые полчаса докладывал:
— Рамиль Ринатович, Хасанова нашлась! Она ветеринар, у неё клиника на Заводской. Внучка написала.
— Рамиль Ринатович, Прохоров живёт в Нижнекамске, но к сыну приезжает на выходные. Сын говорит, отец на метеостанции всю жизнь проработал. Тучи мерил.
— Космонавт, — сказал Самвел. — Почти долетел.
Зульфия Хасанова, будущая хозяйка собаки из своего же письма (Рамиль, конечно, письма не читал, но на конверте у неё была нарисована собака с ушами до земли), оказалась невысокой крепкой женщиной в зелёной куртке. Конверт она взяла прямо в процедурной, где держала на столе огромного рыжего кота с забинтованной лапой.
— Подержите кота, — сказала она Рамилю, и он держал кота, пока она, сняв перчатки, гладила пальцем свою нарисованную собаку. — У меня три собаки дома, — сказала она. — И все с ушами. Я в четырнадцать лет так и написала: хочу собаку, а мама не разрешает. Мама до сих пор ругается, что шерсть. Ей восемьдесят восемь.
Нотариус Герман Ступин, тот самый, «не верьте ему», принял Рамиля в кабинете с портретом Чехова на стене и долго, по-нотариальному, рассматривал конверт со всех сторон, будто проверял подлинность.
— Почерк мой, — признал он наконец. — Три восклицательных знака мои. Я в восьмом классе ставил три восклицательных знака на всём, даже на контрольной по алгебре. Мне за это снижали оценку.
— А Шмеля нашли? — спросил он, как Лидия Аркадьевна, и, не дождавшись ответа, посмотрел в окно. Из его кабинета была видна школа на горке, синий забор и зелёная сетка на лесах.
К концу второй недели галочек в блокноте стало четырнадцать. Двое жили за границей, у одного не нашлось никаких следов, кроме фамилии. Остальных искали дети, внуки, соседи, и каждый вечер под постом в «Подслушано» прибавлялось по десятку комментариев. Кто-то вспоминал пирожки из школьной столовой («с повидлом, по три копейки»). Одна женщина написала, что её бабушка мыла в той школе полы и всю жизнь ругалась на восьмиклассников, которые натаскали в кабинет физики кирпичной пыли.
Глеб Ясинский, технадзор, появился в пятницу утром, прошёл по всем трём этажам, всё сфотографировал и остановился у Рамиля в бытовке.
— Ты отстаёшь на два дня по третьему этажу, — сказал он.
— Я в курсе, — ответил Рамиль. — Нагоню в выходные.
— Нагонишь, — согласился Глеб. Уже у двери обернулся: — Мне жена тот пост показывала. Мальчик в полосатом свитере, в заднем ряду, это и есть Шмель? Нашли его?
— Нет, — сказал Рамиль.
Табличка на заборе
Шмель нашёлся сам. Вернее, его нашёл Герман Ступин.
Он позвонил Рамилю в понедельник, второго ноября, вечером, когда тот ехал из Челнов после выходных. Голос у нотариуса был странный, без привычной казённой гладкости.
— Рамиль Ринатович, вы можете остановиться? — спросил он. — Вы за рулём, я слышу.
Рамиль свернул на обочину. Мимо прошла фура, машину качнуло.
— Остановился.
— Я каждый день смотрю на вашу школу из окна, — сказал Ступин. — Две недели смотрел и не видел. А сегодня вышел покурить и прочитал табличку на заборе. Знаете, такая, с паспортом объекта. «Производитель работ Галиуллин Р. Р.». И у меня в голове щёлкнуло. Я поднял свою записную книжку семьдесят шестого года. Я тогда записывал всех, кто у меня занимал деньги, такой был характер. Там на последней странице: «Шмель, Галиуллин, должен 20 копеек за кино». Ринат Галиуллин. Вам эта фамилия о чём-нибудь говорит?
Рамиль долго молчал. Фура ушла за поворот. На обочине стоял пожухлый репейник, и по нему стучал мелкий ноябрьский дождь.
— Это мой отец, — сказал он наконец.
— Я так и подумал, — тихо ответил Ступин. — Вы на него похожи. Особенно когда улыбаетесь. Он так же улыбался во весь рот.
Потом Рамиль ещё долго сидел в машине, не заводя двигатель. Вспоминал. Отец почти не рассказывал про детство. Говорил только, что дед Ришат работал в передвижной колонне, что семья моталась по Татарстану и Удмуртии, что школ было то ли восемь, то ли девять, и ни в одной он не доучился до конца. Рамиль никогда не спрашивал, какие это были школы. Ему казалось, что там нечего спрашивать.
«В кабинете физики там всегда дуло», — сказал отец две недели назад.
Рамиль набрал его номер.
— Пап, — сказал он, когда отец ответил. — Ты был Шмелём?
В трубке стало очень тихо. Ни чайника, ни телевизора. Только дыхание.
— Коробка нашлась? — спросил Ринат Ришатович.
— Нашлась, — ответил Рамиль. — В кабинете физики. За доской.
— Я думал, вы её ещё в двухтысячном вскрыли, — медленно сказал отец. — Без меня. Мне ведь никто не позвонил. А кто бы позвонил? Меня там никто по фамилии не знал. Шмель и Шмель.
— Они тебя ищут, пап. Две недели ищут. Все спрашивают про Шмеля.
Отец опять замолчал, а потом сказал совсем другим голосом, будто ему снова четырнадцать:
— В субботу приеду. И деда привезу. Он же её заделывал.
Суббота в кабинете физики
В субботу в кабинете четырнадцать с утра пахло свежей грунтовкой. Тихон вымыл пол два раза. Самвел принёс из дома тридцать стаканов и электрический самовар, Римма Вениаминовна притащила из соседней школы два десятка стульев, и они стояли рядами среди строительных козел, как в зрительном зале.
Коробку Рамиль поставил на подоконник, туда же, где открыл её в первый раз. За окном лежала серая Кама, в новых пластиковых рамах не было ни щёлочки.
Собрались к одиннадцати. Четырнадцать человек, всем за шестьдесят, в пальто и пуховиках, кто с палочкой, кто с внуком за руку. Они входили в кабинет, оглядывались, искали глазами доску, которой не было, и смеялись. Веня Прохоров, бывший будущий космонавт, первым делом посмотрел в окно, на небо, и сказал, что к вечеру будет снег. Зульфия Хасанова пришла с собакой. Гера Ступин принёс свою записную книжку.
Ринат Ришатович и дед Ришат стояли у задней стены. Деду было восемьдесят девять, он опирался на трость и внимательно, как на приёмке, разглядывал свежий проём под коробом.
Лидия Аркадьевна узнала его не сразу. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то торжественное, старостинское, и вдруг посмотрела на заднюю стену и замолчала. Ринат улыбнулся. Во весь рот, как на фотографии.
— Шмель, — сказала Лидия Аркадьевна. — Господи. Шмель.
Гера Ступин встал, прошёл через весь кабинет, раскрыл записную книжку и молча показал Ринату строчку. Ринат полез в карман, достал двадцать рублей и положил их на книжку.
— С процентами, — сказал он.
— Пятьдесят лет, — ответил нотариус. — Какие уж тут проценты.
И они обнялись, два пожилых человека, неловко, похлопывая друг друга по спинам.
Письма вскрывали по очереди, по списку. Кто-то читал про себя и прятал листок в сумку. Кто-то вслух. Зульфия прочитала, как хочет собаку и чтобы её назвали Альма, и все посмотрели на её собаку, а она сказала: «Ну да, Альма. Третья по счёту». Веня прочитал, что в двухтысячном году люди будут летать на Марс по путёвкам, и вздохнул так, что засмеялись все, даже дед Ришат.
Ринат читал последним. Он развернул листок, посмотрел на него и протянул сыну.
— Прочитай ты, — сказал он. — У меня очки в машине.
Очки у него висели на шее. Рамиль это видел. Он взял листок.
«Ринат, тебе тридцать восемь. Ты, наверное, строитель, как папа, потому что больше ничего не умеешь. Это ничего. Только пообещай: если у тебя будет сын, не таскай его по стройкам. Пусть он учится в одной школе с первого класса до последнего. Пусть у него будут друзья, которые помнят его фамилию».
Рамиль дочитал и не сразу поднял голову.
Он учился в одной школе. В Набережных Челнах, на одной улице, с первого класса по одиннадцатый. Отец осел там в восемьдесят шестом, когда Рамиль родился, и больше не переезжал никогда, хотя ему не раз предлагали места получше. Рамиль всю жизнь думал, что отцу просто нравится город.
— Вот, значит, как, — сказал он.
— Вот так, — ответил отец.
«Если вы не мы»
Коробку обратно предложила положить Лидия Аркадьевна. С новыми письмами. Вскрыть в 2076 году, «когда нас уже точно будут считать совсем старыми». Тетрадь в клетку нашлась у Риммы Вениаминовны, ручки у Тихона. Писали все: одноклассники, внуки одноклассников, Самвел, Тихон, директор школы. Глеб Ясинский пришёл к двум часам, якобы проверить третий этаж, постоял в дверях, потом сел за козлы и тоже написал, прикрывая листок локтем.
Рамиль писал сыну. Что именно, он никому не сказал.
Отец с дедом остались до понедельника. В понедельник Рамиль заделал нишу сам. Дед Ришат стоял рядом с тростью и следил, чтобы сетку положили как надо и кирпич посадили на раствор, а не на пену. Ринат подавал кирпичи. Сверху, в коробке, лежал новый тетрадный лист. Последнюю строчку на нём Рамиль дописал сам, переписав её с листа семьдесят шестого года слово в слово: «Если вы не мы, положите, пожалуйста, на место».
До сдачи объекта оставалось двадцать два дня. Рамиль впервые за всю осень не стал их считать.
А отец, уезжая, задержался у нового окна в кабинете четырнадцать, приложил ладонь к раме и долго держал её там.
— Не дует, — сказал он.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
