Нью-Йорк, конец июня 1958 года. В студии фирмы Columbia рассаживается оркестр, и такой состав в одной комнате собирается нечасто. За роялем Билл Эванс. На контрабасе Пол Чемберс. Среди саксофонов Джон Колтрейн и Фил Вудс. А за пультом стоит парижанин в очках, которому двадцать шесть лет и которого джазовый Нью-Йорк почти не знает.
Ждут ещё одного человека.
Про Майлза Дэвиса в джазовом Нью-Йорке рассказывали одно и то же. Он приходит на чужую запись, останавливается у двери и трубу из футляра не достаёт. Слушает минут пять. Если музыка ему нравится, садится и играет. Если нет, разворачивается и уходит, и больше его на этой записи никто не видит.
Француз всё это знал. Много лет спустя он признавался, что в тот день ему было так страшно, что он весь взмок.
Звали француза Мишель Легран. Через шесть лет его мелодию из одного французского фильма будут напевать по всей Европе, а потом он трижды получит «Оскар». А пока у него была только партитура, мокрая рубашка и дверь студии, которая вот-вот откроется.
Чтобы понять, как он оказался перед этой дверью, надо вернуться в Париж, в квартиру, где стояло старое пианино.
Пианино, которое осталось
Мишель Легран родился 24 февраля 1932 года в Париже. Большинство биографов называют двадцатый округ, рабочий квартал Менильмонтан, хотя в одном давнем интервью местом рождения указан пригород Бекон-ле-Брюйер.
Музыка в семье была ремеслом, а не увлечением. Отец, Раймон Легран, руководил эстрадным оркестром и сочинял песни. Мать, Марсель Дер Микаэлян, наполовину армянка, приходилась сестрой Жаку Элиану, ещё одному известному тогда парижскому дирижёру. Был у мальчика и родной человек постарше: сестра Кристиана, на два года старше его.
Когда Мишелю было три года, отец ушёл из семьи.
Мать осталась с двумя детьми и пошла работать. Работала она много и допоздна, денег всё равно не хватало. Кристиана ходила в школу. А маленький Мишель целыми днями сидел дома с бабушкой.
Бабушку он потом вспоминал с нежностью и с улыбкой. Она была, по его словам, «обожаемая», только понимала совсем немного из того, что он ей говорил. Поговорить по-настоящему было не с кем.
От отца в квартире остался старый инструмент. Пианино.
С него всё и началось. Мальчик забирался на табурет и подбирал на клавишах то, что слышал по радио. Песенки, танцевальные мелодии, всё подряд. Нот он не знал и шёл на слух. Сколько ему было, когда это началось, рассказывают по-разному: в одних некрологах три года, в других четыре.
Позже Легран говорил о том времени одной фразой: мир его детства был миром одиноким. Биографы добавляют, что пианино стало ему лучшим другом. Другом, который всегда отвечает.
Специально его, судя по всему, никто не учил. Отец к тому времени жил своей жизнью, учителя в доме не было. Был табурет, радио и клавиши.
Сестра тем временем подросла и уже училась в Парижской консерватории.
Десятилетний среди взрослых
Осенью 1942 года Мишеля Леграна приняли в Парижскую консерваторию. Ему было десять лет. В английской Википедии сказано «с одиннадцати», но французские источники, бельгийская RTBF и The Irish Times называют именно десять, и по датам это сходится: в феврале 1942-го ему исполнилось десять, а учебный год начинался осенью.
Для мальчика, который годами разговаривал только с пианино и бабушкой, это было как переехать в другую страну.
— Я переступил порог волшебного мира, где речь шла только о музыке. Это было счастье, — вспоминал он потом.
Учился он семь лет, до 1949 года. Фортепиано у Люсетт Дескав, гармонию у Анри Шаллана. И композицию у Нади Буланже.
Надя Буланже была легендой ещё при жизни. К ней ездили учиться американцы, у неё занимались композиторы, чьи имена потом стояли в учебниках. Она была строгой и очень требовательной. Мальчишка из Менильмонтана попал к ней в класс и провёл там пять лет очень напряжённой учёбы.
Одну её фразу Легран повторял до старости:
— Ставь над мелодией и под мелодией всё, что хочешь. Но что бы ни случилось, главное — мелодия.
Была, правда, вещь, которую мадемуазель Буланже не выносила. Джаз.
В 1947 году пятнадцатилетний Легран попал на концерт Диззи Гиллеспи. И пропал. Труба, ритм, свобода, которой не было ни в одной фуге. Он начал играть джаз где только мог, и до учительницы это, конечно, дошло.
— Надя Буланже джаз ненавидела, — рассказывал Легран. — Она со мной воевала и говорила: «Нет, нет, нет, эта глупая, нелепая музыка на трёх аккордах!»
Буланже твердила ему, что он классический музыкант и должен им оставаться. Однажды, по его воспоминаниям, она услышала, как он играет в оркестровой яме, позвонила ему и сказала, что джаз запрещает. Но тут же признала, что на этот раз было «не так уж плохо».
Консерваторию он окончил с первыми премиями по фортепиано, по фуге и контрапункту. К выпуску Легран играл примерно на дюжине инструментов. Ему было семнадцать, и перед ним был выбор, который стоит перед любым выпускником консерватории: концертные залы и серьёзная музыка или что-то совсем другое.
Он выбрал другое.
Чужие песни
Первую работу ему, как ни странно, дал отец. С 1951 года Мишель писал аранжировки для оркестра Раймона Леграна, того самого человека, который когда-то ушёл и оставил дома пианино. Бельгийское радио RTBF так и пишет: в эстраду сына направил отец. Каким был их разговор и о чём молчали оба, история не сохранила.
Дальше закрутилось. Импресарио Жак Канетти, кабаре «Труа Боде» на бульваре Клиши, где пробовали себя молодые певцы. Легран аккомпанировал, переписывал партии, сочинял оркестровки для чужих песен. Работал с Анри Сальвадором. Платили немного, зато работы было много, и она не кончалась.
В 1954 году двадцатидвухлетний аранжировщик записал пластинку, на которой переложил для оркестра известные песни о Париже. Так, чтобы американец, ни разу не бывавший во Франции, слышал за ними бульвары, кафе и мокрую брусчатку.
Альбом назывался «I Love Paris». В США он вышел на Columbia и неожиданно для всех стал хитом. Его называют одной из самых продаваемых инструментальных пластинок своего времени, французская Википедия пишет примерно о восьми миллионах экземпляров, американские источники осторожнее: «миллионы».
Миллионером Легран от этого не стал. За пластинку ему заплатили разовый гонорар, без процентов с продаж. Деньги за миллионы проданных дисков ушли фирме.
Зато его имя запомнили.
В 1956 году его позвал Морис Шевалье, первый шансонье Франции, и сделал музыкальным руководителем своей программы в парижском зале «Альгамбра». Двадцатичетырёхлетний Легран дирижировал оркестром за спиной у человека, которого знал весь мир.
А потом Columbia предложила ему новый контракт, как бы в возмещение за тот гонорар без процентов. Легран попросил одного: дать ему записаться с лучшими джазменами фирмы. И фирма согласилась.
Человек у двери
Легран не стал устраивать обычную джазовую сессию, где каждый по очереди играет своё соло. Он взял одиннадцать старых американских стандартов и написал для них новые оркестровки, как писал бы для симфонического оркестра. Только играть их должны были лучшие джазмены Нью-Йорка.
Записывали в три дня: 25, 27 и 30 июня 1958 года. На второй и третьей сессиях играли трубачи Арт Фармер и Дональд Бёрд. А на первую, двадцать пятого, был приглашён Майлз Дэвис.
Тот самый, который стоит у двери с закрытым футляром.
Свою версию этого дня Легран потом пересказывал не раз, и подробности немного расходятся. В автобиографии сказано, что дверь открылась и Дэвис минут пять слушал, стоя на пороге. В интервью журналу DownBeat Легран вспоминал, что Майлз пришёл примерно на пятнадцать минут позже, похоже, нарочно. Открыл дверь. Постоял.
А потом вошёл, закрыл дверь за собой, сел, открыл футляр и начал играть.
Играл он в тот день в нескольких вещах, в том числе в «Django», где из духовых звучит только его труба. Рядом сидели Колтрейн, Эванс, Чемберс, Фил Вудс и флейтист Херби Манн. Пластинка вышла под названием «Legrand Jazz», и её до сих пор переиздают и слушают знатоки джаза.
Мальчик, который в пустой парижской квартире подбирал на слух песенки из приёмника, стоял за пультом перед лучшими джазменами Америки. И Майлз Дэвис не ушёл.
Новая волна
В конце пятидесятых французское кино переворачивалось вверх дном. Молодые режиссёры выходили с камерой на улицу, снимали без звёзд и без студий, и им нужна была новая музыка. Не оркестр с литаврами под титры, а что-то живое, лёгкое, с джазовым дыханием.
Легран оказался ровно таким композитором.
Он написал музыку к фильму Жан-Люка Годара «Женщина есть женщина». А для Аньес Варды в «Клео от 5 до 7» не только сочинил музыку, но и сам сыграл в кадре: композитора Боба, который сидит за пианино и разучивает с героиней новые песни.
Через Варду он и познакомился с её мужем, Жаком Деми. Было это в 1960 году. Деми снимал свой первый полнометражный фильм, «Лола», и Легран написал к нему музыку.
Потом Легран называл Деми своим «братом по творчеству». Слово «брат» тут не преувеличение. Они понимали друг друга с полуслова, оба любили американские мюзиклы и оба хотели сделать то, чего во Франции не делал никто.
Фильм, в котором не говорят
Осенью 1961 года Деми и Легран засели за новую работу. История была простая, почти бытовая. Шербур, портовый городок в Нормандии. Девушка из лавки зонтиков и молодой механик из гаража. Любовь, разлука, письма, которые приходят всё реже. И встреча через несколько лет, у бензоколонки, под снегом.
Простую историю они решили рассказать так, как в кино ещё не рассказывали. Без единого сказанного слова. Все реплики, от признания в любви до просьбы заправить машину, должны были петься под оркестр.
В ноябре 1961 года, в доме Деми на острове Нуармутье, родилась первая мелодия будущего фильма, партия матери героини, мадам Эмери. Деми пел, Легран сидел за пианино. Так они и работали месяцами: режиссёр переписывал слова под музыку, композитор подгонял музыку под слова. Совместная работа заняла около восьми месяцев.
К маю 1962 года почти весь фильм был написан и спет вдвоём за пианино. Оставалось найти деньги.
С деньгами вышло хуже всего. Деми поехал на Каннский фестиваль искать продюсера и вернулся ни с чем. Французские продюсеры только пожимали плечами: мюзиклы во Франции, говорили они, не идут, а тут ещё и фильм, где поют даже «здравствуйте» и «до свидания». Кто на такое пойдёт?
Помог случай. По совету знакомого Деми пришёл к Пьеру Лазареву, который руководил газетой «Франс-Суар». Тот свёл его с Маг Бодар, женщиной-продюсером, которая незадолго до этого потерпела коммерческий провал и всё равно загорелась идеей. Деньги собирали по кусочку: немного дала американская киностудия, немного государство, немного немецкие сопродюсеры, остальное Бодар заняла через свою компанию. Бюджет до самого конца съёмок висел на волоске.
Легран, по данным французских источников, нанял музыкантов и начал записывать музыку раньше, чем был уверен, что сможет им заплатить. Первое демо для продюсеров он записал вместе с сестрой. Той самой Кристианой, с которой когда-то делил пустую квартиру.
Записать музыку заранее было необходимо. В фильме, где поют всё, нельзя снять сцену, а потом подложить голос. Сначала в студии записывали каждую реплику, потом актёры учились попадать губами в собственную фонограмму. Петь по-настоящему из них почти никто не умел, поэтому голоса подбирали отдельно.
Деми и Легран не хотели оперных голосов. Им нужны были простые, чистые, с джазовой лёгкостью. Героиню, юную Катрин Денёв, пела Даниэль Ликари. А мадам Эмери, мать героини, спела Кристиана Легран.
Сам Легран, вспоминая съёмки, признавался, что командовал записью и подготовкой актёров «тиранически»: иначе съёмки по такой фонограмме просто встали бы. И просил не изображать то время сплошным праздником: денег не было, и это было тяжело.
Летом и осенью 1963 года группа снимала в Шербуре. Снег в финальной сцене изображали квасцами. На съёмку карнавала позвали весь город.
Шербур, Канны, весь мир
«Шербурские зонтики» вышли во Франции в феврале 1964 года. Через несколько месяцев на Каннском фестивале фильм получил «Золотую пальмовую ветвь», главную награду. Во Франции его посмотрели больше миллиона человек, а потом он пошёл почти в сорока странах.
Главная мелодия, та, под которую герои прощаются на вокзале, разошлась отдельно от фильма. В Америке к ней написали английские слова, и песня «I Will Wait for You» стала стандартом, её пели эстрадные звёзды по обе стороны океана. Фильм получил пять номинаций на «Оскар», в том числе за музыку и за песню. Ни одной статуэтки тогда не досталось.
Но дверь в Голливуд была открыта.
Деми и Легран сделали вместе ещё несколько фильмов. Самый известный из них, «Девушки из Рошфора» 1967 года, снова с Катрин Денёв. Её родная сестра Франсуаза Дорлеак играла там её сестру-близнеца, а одну из ролей сыграл и станцевал сам Джин Келли. Там уже не пели каждую реплику, но музыки было столько, что фильм и сегодня называют одним из самых солнечных мюзиклов Европы.
Мельницы и шахматы
В 1966 году Легран перебрался в Лос-Анджелес. Двери Голливуда ему, по рассказам, приоткрыл Генри Манчини, автор «Лунной реки» и «Розовой пантеры». Американцы уже знали Леграна по «Шербурским зонтикам» и хотели от него того же: мелодию, которую зритель унесёт из зала.
Через два года режиссёр Норман Джуисон позвал его на фильм «Афера Томаса Крауна». Стив Маккуин играл миллионера, который от скуки грабит банки, Фэй Данауэй играла страховую сыщицу, которая идёт по его следу.
Французские источники пишут, что Легран посмотрел картину всего один раз и написал к ней около полутора часов музыки, а Джуисон монтировал под эту музыку целые сцены. Особенно известна сцена шахматной партии, где герои почти без слов играют и смотрят друг на друга через доску. Легран рассказывал, что режиссёр резал её под музыку. Сам Джуисон вспоминал иначе: сцену он смонтировал раньше, а композитора позвал уже потом. Кто прав, теперь не разобрать, но смотрят эту партию до сих пор как маленький фильм внутри фильма.
А ещё в картине звучала песня. Слова к ней написали супруги Алан и Мэрилин Бергман, спел актёр и певец Ноэл Харрисон. Называлась она «The Windmills of Your Mind», «Мельницы твоего разума». Во Франции её потом пели по-французски под названием «Мельницы моего сердца».
Весной 1969 года песня получила «Оскар». Первый для Леграна.
Второй пришёл через три года, за музыку к фильму «Лето 42-го». Третий в 1984-м, за «Йентл», фильм Барбры Стрейзанд, которая сама его поставила и сыграла главную роль. Всего за жизнь у Леграна набралось тринадцать номинаций на «Оскар», пять премий «Грэмми» и больше двухсот партитур к фильмам и телепередачам.
Сестра
Всё это время рядом была музыка его семьи.
Кристиана Легран, та самая старшая сестра, стала джазовой певицей. Её голос во Франции узнавали многие, а лицо мало кто. Она пела в вокальных ансамблях «Ле Дубль Сис» и «Свингл Сингерс». Последние прославились тем, что пели Баха голосами, без слов, на «ба-да-ба-да», как джазовые музыканты, и получили за это несколько премий «Грэмми».
Её голос звучал и в «Шербурских зонтиках». Брат и сестра, которые в детстве почти не видели отца, выросли в музыкантов и не раз работали вместе. Кристианы не стало в 2011 году.
Вечный ученик
Сам Легран работал до последнего. Писал музыку для кино и для театра, выпускал джазовые пластинки, ездил с концертами. В 2003 году его мюзикл «Амур» номинировали на премию «Тони» на Бродвее. В 2013-м вышла его автобиография «Rien n’est grave dans les aigus». Название с игрой слов: французское grave значит и «низкий звук», и «серьёзно», так что получается что-то вроде «В высоких нотах ничего страшного». Один из последних фильмов с его музыкой вышел в 2018-м: «Другая сторона ветра» Орсона Уэллса, которую Уэллс начал снимать почти полвека назад и не успел закончить. Музыку к ней написал Легран.
Когда журналисты спрашивали, не пора ли ему отдохнуть, он отвечал примерно одно и то же. Что занят сейчас больше, чем когда-либо. Что чувствует себя молодым человеком, полным сил и идей.
— Я не делаю карьеру, — сказал он однажды в интервью. — Я пробую. Я всё время ученик.
И ещё одна его фраза, совсем короткая: «Моей мечтой было ничего не упустить».
Мишель Легран умер 26 января 2019 года в Нёйи-сюр-Сен под Парижем, ему было восемьдесят шесть. На весну у него были назначены концерты.
Пианино
Если сложить всю его жизнь, получается странная, почти киношная история.
Трёхлетний мальчик в пустой квартире, где мама на работе, сестра в школе, а бабушка не понимает, что он говорит. Отец ушёл, но оставил пианино. Мальчик подбирает песенки из радиоприёмника, потому что больше разговаривать не с кем.
В десять его берут в консерваторию. Строгая мадемуазель Буланже учит, что главное в музыке — мелодия, и ругает за джаз. Он запоминает первое и не слушается во втором.
В двадцать два он продаёт миллионы пластинок и почти ничего на этом не зарабатывает. В двадцать шесть стоит за пультом перед Майлзом Дэвисом и ждёт, откроется ли дверь. Почти тридцатилетним сочиняет с другом фильм, где никто не говорит, а все поют, и потом больше года они ищут на него деньги.
А потом весь мир напевает его мелодии, даже не зная его имени. «Шербурские зонтики». «Мельницы моего сердца». «Лето 42-го».
Говорят, у каждого большого музыканта есть свой первый инструмент. У Мишеля Леграна им стало старое пианино, которое отец, уходя, просто не забрал с собой.
Фото: Studio Harcourt, Париж, 1953 год; Wikimedia Commons, общественное достояние.
