Объявление было короткое: «Тандем. Двухместный. Едет. Скрипит только сзади». Зосима Аверьянович Зябликов прочитал его в обеденный перерыв три раза подряд, и чем дольше читал, тем больше ему нравилась последняя фраза. Человек мог написать «состояние отличное», как пишут все, а написал правду про скрип. Такому продавцу Зосима Аверьянович был готов верить.
Ему было пятьдесят девять, и тридцать с лишним лет из них он просидел инженером-сметчиком в проектном институте дорожного хозяйства. Через его руки прошли развязки, путепроводы, две объездные дороги и мост через реку у Заречья, над сметой которого он сидел всю зиму девяносто восьмого года. Мост стоял до сих пор, и каждый раз, проезжая по нему в автобусе, Зосима Аверьянович чуть заметно кивал перилам, как старым знакомым.
Дача у Зябликовых была в шестнадцати километрах от города, вверх по реке. По субботам туда ходил автобус в семь сорок, набитый рассадой и людьми, которые держали эту рассаду над головой. Машину они продали три года назад. А вдоль реки до самого садового товарищества шла старая грунтовка в тени ракит, и по ней летом катили велосипедисты в ярких шлемах.
Вечером Зосима Аверьянович положил телефон с объявлением на кухонный стол перед женой.
— Это что? — спросила Эльвина Робертовна, не поднимая глаз от пилки.
— Это наше лето, — сказал Зосима Аверьянович. — Двухместный велосипед. Ты сзади, я спереди. По реке до дачи час с небольшим.
Эльвина Робертовна отложила пилку и посмотрела на мужа так, как смотрела на клиенток, которые просили нарастить ногти до локтя.
Ей было пятьдесят семь. Двадцать шесть лет она работала мастером маникюра в маленьком салоне у рынка, у окна, за столиком с лампой-лупой, и к ней записывались за две недели вперёд. Руки у неё были рабочие, точные, и она их берегла, как пианистка. Последний раз Эльвина Робертовна садилась на велосипед в седьмом классе. Велосипед был чужой, подружкин, с высокой рамой, и кончилась та поездка в кустах акации у школьного забора. Ничего, кроме гордости, она тогда не ушибла, но с тех пор считала, что велосипед придуман для других людей.
— Зося, — сказала она. — Я не умею.
— А тебе и не надо уметь, — обрадовался Зосима Аверьянович, будто ждал этого возражения. — В том и смысл. Сзади на тандеме не рулят и не тормозят. Сзади только крутят педали и смотрят по сторонам. Это, считай, пассажирское место. С подогревом от солнца.
— А куда смотреть?
— По сторонам. Река, луга. Красота.
Эльвина Робертовна помолчала. Потом взяла телефон, увеличила фотографию двумя пальцами и долго разглядывала зелёную раму, два седла одно за другим и плетёную корзину на переднем руле.
— Корзинка ничего, — сказала она наконец. — Корзинка мне нравится.
Для Зосимы Аверьяновича это было «да».
Расчёт он сделал той же ночью. Автобус туда и обратно на двоих, тридцать выходных за сезон, плюс машина, когда с дачи надо везти кабачки. Тандем просили восемнадцать тысяч. Выходило, что машина окупит себя к середине августа, а дальше пойдёт чистая экономия. В графу «непредвиденные расходы» он, как положено по нормативу, заложил три процента. Позже он будет вспоминать эти три процента с особенной нежностью.
Продавец жил в частном секторе за железнодорожным переездом, в доме с голубыми наличниками. Он оказался высоким сухим стариком в соломенной шляпе, бывшим киномехаником городского кинотеатра, который давно стал торговым центром. Тандем стоял у него под навесом, прислонённый к поленнице. Зелёный, тяжёлый, с хромированными крыльями, местами пошедшими рыжими пятнами, и с той самой плетёной корзиной впереди.
— Старой закалки машина, — сказал продавец и похлопал раму, как коня по шее. — Восемьдесят девятого года.
— Восемьдесят девятого? — переспросил Зосима Аверьянович и посмотрел на жену. — Эля. Это же наш год.
Они расписались в августе восемьдесят девятого, в районном загсе, и Зосима Аверьянович вдруг почувствовал, что торговаться за велосипед своего года свадьбы как-то неловко. Но цепь он всё-таки потрогал. Цепь была цвета сушёной вишни и на ощупь шершавая, как наждак.
— Цепь под замену, — сказал он деловым голосом. — Шестьсот сорок рублей. Плюс работа.
— Цепь хорошая, — сказал продавец. — Её только почистить. Она двадцать лет отработала и ещё двадцать отработает.
Сошлись на шестнадцати с половиной. Пока мужчины пересчитывали деньги, Эльвина Робертовна стояла у навеса и разглядывала заднее седло. Руль у него был не настоящий: короткая изогнутая трубка на хомуте, прикрученная к подседельному штырю переднего седла. Она взялась за неё и повернула. Трубка послушно повернулась вместе с хомутом, а переднее колесо осталось стоять как стояло.
— Он что, не поворачивает? — спросила она.
— Сзади не рулят, — объяснил продавец, убирая деньги во внутренний карман. — Сзади доверяют.
С крыльца раздался женский голос. Жена продавца, маленькая, в фартуке с подсолнухами, вышла с ведром огуречной ботвы и остановилась на ступеньке.
— Двадцать лет я ему доверяла, — сказала она. — Двадцать лет смотрела в его спину. Теперь у меня свой велосипед, складной, с корзинкой. Езжу куда хочу.
Продавец сделал вид, что не услышал. Эльвина Робертовна и женщина в фартуке посмотрели друг на друга одну короткую секунду, и что-то в этом взгляде Зосиме Аверьяновичу не понравилось. Но он как раз прикидывал, влезет ли тандем в колясочную на первом этаже, и не стал додумывать.
До дома тандем вели пешком, вдвоём, как ведут под руки загулявшего родственника. На повороте к пятиэтажке он упёрся задним колесом в бордюр, а передним в урну и встал поперёк тротуара, как шлагбаум. Эльвина Робертовна держала его за корзинку и молчала. Молчание у неё было разное, и это было из тех, после которых говорят много.
В колясочную тандем вошёл по диагонали, задев по пути чьи-то санки.
Первый выезд назначили на субботу, на восемь утра, пока двор пустой. Двор оказался не пустой. На лавочке у второго подъезда уже сидели две соседки с первого этажа, в кофтах поверх халатов, с семечками в кульке из газеты. А у турника курил сосед с третьего этажа, бывший капитан речного буксира, крепкий, седой, в тельняшке под пиджаком.
Зосима Аверьянович накануне пересмотрел все видео про тандемы и объяснял жене порядок действий, как практикантам.
— Значит, так. Я стою, держу велосипед и жму тормоз. Ты садишься назад и ставишь ноги на педали. Педали у нас связаны цепью, крутятся вместе. Потом я перекидываю ногу, и на счёт «три» мы толкаемся. Вместе. Поняла?
— Поняла, — сказала Эльвина Робертовна. — На счёт «три».
— Раз, — сказал Зосима Аверьянович.
На «два» Эльвина Робертовна оттолкнулась. Педаль, которую Зосима Аверьянович ещё не успел поймать ногой, провернулась и стукнула его по щиколотке. Тандем качнулся, вильнул передним колесом и проехал метр в сторону песочницы, после чего Зосима Аверьянович опустил обе ноги на землю.
— Я сказал на «три», — сказал он.
— А я на «три» и поехала, — ответила Эльвина Робертовна. — Просто у меня «три» раньше.
На лавочке хрустнули семечки.
— Зябликовы на верблюде собрались, — сказала одна соседка другой, не понижая голоса.
Со второй попытки поехали. Тандем шёл тяжело и важно, как пароход, но шёл. Зосима Аверьянович чувствовал, как сзади в педали вливается вторая сила, неровная, то сильнее, то слабее, будто кто-то подталкивает его в спину и передумывает. Он объехал песочницу, качели, клумбу с бархатцами и сделал первый круг почёта мимо лавочки.
— Яма! — крикнул он, уже проехав яму.
Сзади ойкнули. Яма была мелкая, но заднее седло стояло прямо над задним колесом, и всё, что переднее колесо пропускало мягко, заднее сообщало Эльвине Робертовне лично.
— Ты говори до ямы, а не после! — крикнула она ему в спину.
— Я её не видел!
— А я, думаешь, видела?
Это была правда. Сзади на тандеме видно одно: спину того, кто впереди. Дорогу закрывала спина, клумбу закрывала спина. Небо было видно, но небо на велосипеде без надобности. Спина у Зосимы Аверьяновича была в клетчатой рубашке, зелёной с синим, и к третьему кругу Эльвина Робертовна знала про эту рубашку больше, чем за все годы стирки. Клеток по ширине было двадцать две. На левой лопатке рисунок сходился криво. Шов на правом плече начинал расходиться.
— Зося, — сказала она на четвёртом круге. — У тебя шов на плече разошёлся.
— Что? — не расслышал он.
— Говорю, я твою спину знаю лучше, чем ты своё лицо!
Сосед-капитан у турника усмехнулся и выпустил дым.
— На судне капитан один, — сказал капитан громко, ни к кому не обращаясь. — Это закон.
— Вот, — с удовольствием сказал Зосима Аверьянович через плечо. — Слышала? Закон.
Эльвина Робертовна ничего не ответила. Она покрутила свой руль влево, потом вправо. Велосипед ехал куда хотел Зосима Аверьянович. Хомут сидел на подседельном штыре неплотно, и когда муж ёрзал в седле, её руль ёрзал вместе с ним, как будто кивал ему.
Тормозил Зосима Аверьянович тоже не предупреждая: видел кошку или бордюр и просто сжимал ручку. Тандем вставал, а Эльвина Робертовна по инерции утыкалась носом в клетчатую спину, в то самое место, где рисунок сходился криво.
— Торможу, — говорил Зосима Аверьянович, когда тандем уже стоял.
— Спасибо, что сообщил, — отвечала Эльвина Робертовна в его лопатку.
После пятого круга она слезла и сказала, что на сегодня хватит. Зосима Аверьянович закатил тандем в колясочную и записал в телефон: «Выезд № 1. Пять кругов. Замечаний нет».
Вечером он сходил в хозяйственный и вернулся с маленьким блестящим звонком.
— Это тебе, — сказал он и прикрутил звонок к её рулю. — Чтобы у тебя тоже было управление.
Эльвина Робертовна посмотрела на звонок долгим взглядом. Потом дзынькнула. Звонок был звонкий, весёлый и совершенно бесполезный, и она сразу его полюбила.
Через неделю они выехали за пределы двора. Зосима Аверьянович проложил маршрут: по переулку до набережной, по набережной до конца асфальта, дальше по грунтовке вдоль реки до первых огородов и обратно. Шесть километров. Тренировочный заезд.
На выезде из переулка сзади раздался звонок.
— Налево, — сказала Эльвина Робертовна. — Там тень.
— Налево не по маршруту, — сказал Зосима Аверьянович и поехал прямо.
На набережной сзади опять зазвенело.
— Остановись, там черёмуха цветёт.
— Обратно поедем, остановимся.
— Обратно она отцветёт.
На обратном пути Зосима Аверьянович проехал черёмуху, не сбавив хода. Звонок сзади в тот вечер звенел ещё одиннадцать раз: кошкам, рыбакам, трясогузке на заборе и один раз просто так, когда муж в третий раз сказал «крути давай».
На грунтовке у огородов Зосима Аверьянович всё-таки остановился, потому что с цепью что-то случилось. Она захрустела, как будто под ней перемалывали сахар, потом хлопнула и повисла петлёй до самой земли. Тандем прислонили к старому деревянному забору, за которым кто-то посадил картошку и пустил по краю мальвы.
Зосима Аверьянович присел над цепью и долго на неё смотрел. Солнце садилось за реку, по забору ползла длинная тень двух сёдел, у колеса качались ромашки, и было очень красиво, только ехать было не на чем.
— Шестьсот сорок рублей, — сказал он. — Не заложено.
— Ты же на три процента заложил, — напомнила Эльвина Робертовна.
— Три процента уже ушли. На звонок и на шлем.
Цепь он кое-как накинул обратно, перемазавшись по локоть, и домой они ехали медленно, под сухой скрежет, будто вели за собой старую телегу.
Новую цепь Зосима Аверьянович решил не покупать из принципа: продавец сказал, что её надо только почистить, а продавцу он верил. Цепь легла на газету на кухонном столе, рядом встала банка с керосином. Весь вечер Зосима Аверьянович тёр звенья старой зубной щёткой, к одиннадцати оттёр девять и признал, что работа рассчитана неверно.
Утром Эльвина Робертовна вышла на кухню, посмотрела на цепь, на банку и на мужа, заснувшего над газетой с щёткой в руке, и открыла свой рабочий чемоданчик.
Двадцать шесть лет она счищала с чужих ногтей то, что не хотело счищаться. Апельсиновая палочка, которой отодвигают кутикулу, оказалась идеальна, чтобы выковыривать грязь из каждого звена изнутри. Жёсткой пилкой на сто восемьдесят она сняла ржавчину с боковин. Мягким бафиком довела их до тусклого серого блеска. Зосима Аверьянович проснулся оттого, что жена считала вполголоса.
— Шестьдесят восемь. Шестьдесят девять.
— Что ты считаешь? — спросил он хрипло.
— Звенья, — ответила Эльвина Робертовна. — Их тут сто шесть. Я каждое знаю в лицо. Вот это, например, вредное. Его ещё кто-то при прошлых хозяевах гнул.
Под ногтями у неё к обеду было черным-черно. Мастер маникюра с чёрной каймой под ногтями выглядел почти неприлично, как стоматолог с больным зубом. В понедельник на работе Эльвина Робертовна прятала руки под лампу, но первая же клиентка, бухгалтер с молокозавода, ходившая к ней лет двенадцать, перегнулась через столик и ахнула.
— Эльвина Робертовна! Это что у вас?
Пришлось рассказать. Про объявление, про корзинку, про руль, который не рулит. К вечеру историю знали семь клиенток, и мнения у всех были твёрдые.
— Сзади это как у нас в бухгалтерии, — сказала бухгалтер с молокозавода, протягивая вторую руку. — Всё считаешь, всё крутишь, а руль у директора.
— Я бы сзади спала, — сказала стоматолог из поликлиники напротив, у которой после смены дрожали плечи. — Он везёт, а ты спишь. Мечта.
— У птиц в стае ведущий меняется, — сказала учительница биологии, пожилая, строгая, с гладкой причёской. — Первому тяжелее всех, встречный ветер. Устал, ушёл назад, отдохнул. Гуси так летают по нескольку тысяч километров.
— Мой гусь назад не уйдёт, — сказала Эльвина Робертовна и закрыла учительнице ноготь топом. — Мой гусь рождён в голове клина.
Вечером, когда ушла последняя клиентка, Эльвина Робертовна сделала себе маникюр бутылочно-зелёный, в цвет рамы, а на безымянном нарисовала тончайшей кистью крошечный велосипед с двумя сёдлами. Подумала и пририсовала на заднем седле фигурку с поднятыми руками.
Цепь отработала. Продавец оказался прав. Тандем после неё пошёл мягко, почти бесшумно, и в следующее воскресенье Зябликовы проехали двенадцать километров вдоль реки, до старой мельницы и обратно. Скрипело только сзади, как и было обещано в объявлении. Скрипело у Эльвины Робертовны внутри.
На подъёме у пекарни Зосима Аверьянович в четвёртый раз за поездку сказал «крути давай». И Эльвина Робертовна решила, что больше крутить не будет. Из принципа.
Оказалось, что на тандеме это не так просто. Педали связаны цепью, и если задний сидок перестаёт крутить, его педали всё равно крутятся, их ведёт передний. Эльвина Робертовна сняла ноги, и педали тут же принялись стучать её по щиколоткам, бодро и настойчиво, как будто ничего не случилось. Тогда она поставила ноги на раму, на горизонтальную трубу, и поехала дальше так, поджав колени, в позе девочки на заборе.
Подъём у пекарни Зосима Аверьянович брал один, на двоих. Он встал на педалях, покраснел ушами и шеей, засопел. Тандем полз вверх с достоинством асфальтового катка.
— Эля, — сказал он, отдышавшись наверху. — Ты крутишь?
— Педали крутятся, — честно ответила Эльвина Робертовна.
Спорить с этим было нечем. Зосима Аверьянович выпил у ларька полбутылки воды и сказал, что у тандема, видимо, что-то с передачей.
Через три дня на руле у него появилось круглое зеркальце на гнутой ножке, как у мотоциклистов. Поставил он его, как объяснил, «для безопасности движения». В первую же поездку он заглянул в зеркальце на прямом участке и увидел там жену. Эльвина Робертовна сидела, поставив ноги на раму, держала руки перед собой растопыренными пальцами и дула на ногти. Ногти были свежие, бутылочно-зелёные, и ветер на скорости двадцать километров в час сушил лак лучше любой лампы.
Заметив, что на неё смотрят, Эльвина Робертовна улыбнулась в зеркальце, помахала мужу всеми десятью пальцами и состроила рожу. Зосима Аверьянович отвернул зеркальце в сторону и больше в него не смотрел.
Так прошёл июнь. Соседки на лавочке встречали каждый выезд Зябликовых, как новую серию, и по тому, кто молчит, а кто звонит, угадывали, через сколько тандем вернётся. Бухгалтер с молокозавода спрашивала в салоне с порога: «Ну? Крутите?» Эльвина Робертовна отвечала: «Педали крутятся», и бухгалтер хохотала так, что приходилось ждать с покрытием.
Ездили Зябликовы при этом всё дальше: ворчали, спорили, звонили, а ездить не переставали. По вечерам Зосима Аверьянович подтягивал хомут заднего руля шестигранным ключом из сумочки под седлом, а Эльвина Робертовна сидела рядом на ступеньке колясочной и смотрела. Внимательно, как смотрела на всё, что делают руками.
Первая большая поездка, на дачу, была назначена на первую субботу июля.
Зосима Аверьянович готовился к ней как к сдаче объекта: распечатал карту, рассчитал скорость и остановку на воду у моста и вывел время прибытия, десять сорок. В корзинку поставили рассаду укропа и пирожки, Эльвине Робертовне на спину надели рюкзак с термосом. Выехали в восемь двадцать, при полном зале на лавочке.
Утро было тихое и тёплое. Над рекой ещё висел белый пар, ракиты стояли в нём по колено. Грунтовка шла вдоль воды, то поднимаясь на берег, то ныряя вниз, к самым камышам. Зосима Аверьянович ехал ровно, как по смете, и рассказывал жене через плечо, что видел. Видел он в основном дорогу.
— Справа будет мост, — сообщил он на шестом километре. — Тот самый. Девяносто восьмой год. Я тебе потом покажу опору, где мы бетон пересчитывали.
Сзади не ответили.
— Эля? Ты слышишь?
— Слышу, — сказал голос из-за спины. — Опора. Бетон.
У моста, как и было запланировано, остановились попить. Зосима Аверьянович отошёл к перилам, положил на них ладонь и долго смотрел вниз, на воду, как смотрят на взрослого сына. Эльвина Робертовна осталась у тандема. Когда он вернулся, она сидела уже на своём месте, ноги на педалях, руки на руле, и смотрела прямо перед собой, в его спину, которой ещё не было.
Поехали. За мостом дорога шла длинным прямым куском между рекой и лугом, и Зосима Аверьянович прибавил. Он чувствовал, что жена сзади крутит. Крутит по-настоящему, впервые за много дней, ровно и сильно. Это его обрадовало и немного насторожило.
На девятом километре сзади звякнул звонок. Звякнул как-то странно, не с того места, откуда звенел обычно, а выше и левее. Зосима Аверьянович обернулся.
Эльвина Робертовна сидела на заднем седле и крутила, левой рукой ухватившись за край его седла. А в высоко поднятой правой руке у неё был руль. Её руль. Короткая изогнутая трубка с хомутом и звонком, целиком, отдельно от велосипеда. Шестигранный ключ торчал у неё из нагрудного кармана.
Зосима Аверьянович затормозил так плавно, как не тормозил ни разу в жизни. Тандем встал посреди грунтовки. Где-то в камышах крякнула утка.
— Эля, — сказал он очень тихо. — Ты что сделала?
— Открутила, — ответила Эльвина Робертовна. — У моста, пока ты с опорой разговаривал. Четыре болта. Я двадцать раз смотрела, как ты их крутишь.
— Зачем?
— А он всё равно ничего не рулит, — сказала она и протянула ему руль. — Держи. Дарю. Или мы сейчас меняемся местами, Зося, или я дальше иду пешком вдоль реки и собираю землянику. До дачи семь километров. К вечеру дойду.
Зосима Аверьянович посмотрел на руль. Потом на реку. Потом на жену. Утка в камышах крякнула ещё раз, и ему показалось, что с издёвкой.
— Ты же не умеешь, — сказал он без особой уверенности.
— А ты меня спрашивал? — ответила Эльвина Робертовна.
Пересаживались минут двадцать. Переднее седло пришлось опустить: Эльвина Робертовна была на голову ниже мужа. Зосима Аверьянович ослабил зажим, сдвинул штырь вниз и по старой привычке сделал на нём отметку ключом, чтобы потом вернуть как было. Свой бывший руль Эльвина Робертовна собственноручно прикрутила обратно на то же место, к штырю переднего седла, только держаться за него теперь предстояло мужу. Затянула все четыре болта и подёргала, крепко ли. Было крепко. Звонок она оставила там же. Управление полагается тому, кто сзади.
Зосима Аверьянович сел назад. Колени у него упёрлись почти в подбородок, потому что заднее седло под его рост никто не готовил. Перед глазами оказалась спина жены в сарафане с маками, рюкзак с термосом и широкие поля соломенной шляпы. Больше ничего. Ни дороги, ни луга, ни реки впереди.
— На счёт «три», — сказала Эльвина Робертовна. — Раз.
На «два» Зосима Аверьянович оттолкнулся.
Первые метров сто тандем шёл восьмёрками, как будто искал на дороге что-то потерянное. Зосима Аверьянович сзади инстинктивно наклонялся в поворотах, хватался за руль, который ничего не рулил, и правой рукой нашаривал тормозную ручку, которой не было.
— Не рули задом! — крикнула Эльвина Робертовна, не оборачиваясь.
Потом тандем выпрямился и пошёл.
Ехала она осторожно и, как ни странно, правильно. Видимо, двадцать шесть лет работы с чужими пальцами научили её одной простой вещи: человеку, который тебе доверился, надо говорить, что ты сейчас будешь делать.
— Яма, — говорила она, и через секунду была яма. — Камень справа. Торможу, держись. Корень. Поворачиваю налево.
Зосима Аверьянович, который за весь июнь ни разу не сказал «яма» вовремя, слушал всё это сначала с обидой, потом с удивлением, а потом почему-то с благодарностью.
Сзади действительно ничего не было видно, кроме шляпы. Через километр он перестал вытягивать шею, чтобы заглянуть вперёд. Через два понял, что вперёд смотреть незачем: туда смотрят за него. И впервые повернул голову вбок.
Справа шла река, широкая, медленная, в солнечных пятнах, и на мелководье, поджав ногу, стояла серая цапля. Слева тянулся луг, белый от ромашек, с синими островками цикория. Пахло нагретой травой. Зосима Аверьянович ездил этой дорогой на автобусе, на машине и уже месяц на тандеме и ни разу всего этого не видел. Он всегда смотрел вперёд, на дорогу, на объекты, на сроки.
Зосима Аверьянович дзынькнул в звонок.
— Эля, — сказал он. — Цапля.
— Вижу, — сказала Эльвина Робертовна. — Я её из автобуса каждую субботу вижу. Она тут живёт.
Дальше маршрут пошёл не по карте. На одиннадцатом километре Эльвина Робертовна свернула к домику, у которого на табуретке сидела старушка с вёдрами земляники, и купила литровую банку. На тринадцатом свернула с грунтовки к реке, на маленький песчаный пляж за ивами, и Зосима Аверьянович узнал этот пляж не сразу, а когда узнал, замолчал. Здесь они купались летом восемьдесят девятого, за месяц до загса. Он тогда заплыл на середину показать, какой он сильный, и потом полчаса лежал на песке без слов.
Они сели на тот же песок, съели пирожки и половину земляники. Зосима Аверьянович достал телефон, посмотрел на расписание с временем прибытия «10:40» и, ничего не сказав, убрал его обратно в карман.
На дачу приехали в двадцать минут второго. Сосед по участку, разгибаясь над грядкой, посмотрел на них из-за сетки, сначала на Эльвину Робертовну впереди, потом на Зосиму Аверьяновича сзади, с коленями у подбородка.
— О, — сказал сосед. — Капитана сменили?
— Вахты меняются, — ответил Зосима Аверьянович.
Обратно в воскресенье рулил он. Так и договорились: на дачу везёт она, с дачи он. Чтобы каждый видел реку со своей стороны. Отметка на подседельном штыре теперь стоит двойная, одна его, одна её, и пересаживаются они за пять минут, без единого слова, как пит-стоп.
Соседки на лавочке поначалу растерялись: старые приметы перестали работать. Теперь они первым делом выясняют, кто сегодня спереди. Капитан у турника про закон больше не говорит. Однажды он сам попросился к Эльвине Робертовне на заднее седло, доехал до гаражей, слез и сказал, что сзади видно всё, кроме того, что впереди, и это, может быть, даже лучше.
У Эльвины Робертовны в салоне теперь можно заказать маникюр «тандем»: бутылочно-зелёный, с крошечным велосипедом на безымянном. Первой его заказала бухгалтер с молокозавода. Учительница биологии сказала, что про гусей она говорила не зря.
А Зосима Аверьянович в августе всё-таки пересчитал летнюю смету. Тандем окупился, как и было рассчитано. В графу «непредвиденные расходы» добавились: цепь, восстановленная своими силами, ноль рублей; земляника, четыре банки; звонок, одна штука. А внизу, под итогом, где в рабочих сметах ставит подпись главный инженер, он написал от руки: «Кто спереди, говорит „яма“. Кто сзади, говорит „цапля“».
Когда рулит он, он теперь почти не оглядывается. Незачем. Если сзади звенит звонок, значит, справа что-то красивое, и надо повернуть голову.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
