Малинник
Шестьдесят один год Глеб Жигалов отмечал так же, как шестидесятый и пятьдесят девятый: во дворе, под яблоней, за столом, который он сам сколотил ещё в девяностые. Была суббота, двадцать второе августа. Пахло углями, укропом и последними флоксами у забора.
Гостей пришло немного, все свои. Венедикт Сурков, с которым Глеб тридцать лет делил гараж и половину инструмента. Жена Венедикта, Капитолина, в новой кофте с люрексом. Дочь Жигаловых Ярослава с мужем и двумя мальчишками, которые сразу полезли на яблоню. Соседка через забор, Фаина Ильинична, с банкой маринованных патиссонов.
Нинель Аркадьевна носила с кухни тарелки. Ей было пятьдесят восемь, и восемнадцатый год она работала продавщицей в «Хозтоварах» на Привокзальной: два дня через два, гвозди на развес, клеёнка с рулона, лампочки, замки, семена в бумажных пакетиках. Покупатели её любили, потому что она помнила, кому какой шуруп нужен, и никогда не продавала лишнего.
«Нива» стояла у ворот, бежевая, девяносто четвёртого года. Глеб звал её Дусей и мыл по воскресеньям из ведра. За тридцать лет Дуся отвезла Нинель Аркадьевну, кажется, во все места, куда той надо было попасть: на рынок, к сестре в Сосновку, на дачу, в роддом к Ярославе, на выпускные внуков, к зубному и обратно. Сама Нинель Аркадьевна за руль не садилась ни разу. Почти ни разу.
Это «почти» Глеб и рассказывал каждый раз, когда за столом собиралось больше четырёх человек.
— Девяносто шестой год, — начал он, когда разлили по второй. — Дача. Я пошёл за водой. Нинка говорит: дай посижу, хоть погляжу, как оно там. Сажаю. Возвращаюсь с вёдрами. А Дуськи нет.
— Глеб, — сказала Нинель Аркадьевна, ставя на стол селёдку под шубой.
— Дуська, — продолжил Глеб, не слыша, — стоит в малиннике. По фары. Нинка сидит внутри, малина в окна лезет, а она мне говорит: «Оно само».
Венедикт захохотал первым, хотя слышал эту историю раз сорок. Капитолина прикрыла рот ладонью. Зять Ярославы вежливо улыбнулся.
— Нинка у меня сцепление от тормоза не отличит, — подвёл Глеб и поднял рюмку. — Зато пироги какие. Давайте за пироги.
Все выпили за пироги. Нинель Аркадьевна тоже улыбнулась, потому что за тридцать лет научилась улыбаться в этом месте. Пироги и правда были хорошие: с капустой и с яйцом, и отдельно с вишней, для мальчишек.
Малинник тот был в девяносто шестом. Ей тогда было двадцать восемь. Она действительно попросила посидеть за рулём, просто посидеть, потрогать руль. Глеб оставил машину на взгорке у колодца, ушёл с вёдрами, а Дуся вдруг тихо поехала назад. Нинель Аркадьевна жала на всё подряд, ничего не понимая, и Дуся мягко въехала задом в малину. Никто не пострадал, кроме двух кустов жёлтой малины. Малину в тот год собирали потом с обеих сторон машины.
Тридцать лет она слушала про этот малинник. Сначала смеялась вместе со всеми. Потом перестала смеяться, но улыбаться не перестала. А в этот вечер, когда гости разошлись, а мальчишек уложили на веранде, она мыла в тазу посуду и вдруг поняла, что улыбаться в этом месте больше не хочет.
Глеб вошёл на кухню с пустыми бутылками, довольный, раскрасневшийся.
— Хорошо посидели, — сказал он.
— Глеб, научи меня ездить, — сказала Нинель Аркадьевна, не оборачиваясь.
Он поставил бутылки у двери.
— Чего?
— Ездить научи. На пустыре за элеватором. Там никого нет по воскресеньям.
Глеб засмеялся. Не зло, по-доброму, как смеются над ребёнком, который сказал, что станет космонавтом.
— Нинуль, ну куда тебе? Ты ж сцепление от тормоза…
— Я слышала, — перебила она. — Тридцать лет слышу.
— Да брось. Тебе зачем? Куда надо, я отвезу. Я ж всегда отвожу.
— А если я сама научусь?
Глеб вытер руки о полотенце, повесил его на плечо и посмотрел на жену с нежностью, от которой ей вдруг захотелось кинуть в него мокрой тарелкой.
— Научишься сама, — сказал он торжественно, — я при всех свою шапку съем. Ту, зимнюю, из ондатры. С солью.
И ушёл смотреть телевизор.
Нинель Аркадьевна домыла тарелки, вытерла таз и повесила его на гвоздь. Шапку из ондатры Глеб носил с две тысячи третьего года. Вкусной она не выглядела.
«Перекрёсток»
Автошкола «Перекрёсток» занимала полэтажа в бывшем доме быта, через дорогу от «Хозтоваров». Нинель Аркадьевна восемнадцать лет смотрела на её вывеску из-за прилавка. Видела, как по вечерам туда заходят девчонки с маникюром и парни в капюшонах, а по утрам от крыльца отъезжают белые «Гранты» с треугольником на крыше.
В понедельник, в свой выходной, она перешла дорогу.
За стойкой сидела девушка с косой, лет двадцати пяти, и ела йогурт ложечкой.
— Вы за внуком? — спросила девушка. — Запись у нас до пятницы.
— Я за собой, — сказала Нинель Аркадьевна.
Девушка отложила йогурт. Посмотрела на неё внимательнее, без насмешки, скорее с интересом.
— Категория «Б»? Механика или автомат?
— Механика, — ответила Нинель Аркадьевна, сама удивившись, как твёрдо это прозвучало. Дома стояла Дуся, а у Дуси автомата не было и не будет.
Курс стоил сорок шесть тысяч пятьсот. Теория по вторникам и четвергам, с половины седьмого до половины девятого. Вождение по графику с инструктором, пятьдесят шесть часов, можно утром.
Сорок шесть тысяч у Нинель Аркадьевны были. Они лежали в коробке из-под швейной машинки «Чайка», в шкафу, под отрезом крепдешина, и назывались «шубные». Три года она откладывала с каждой зарплаты по чуть-чуть, чтобы к шестидесяти купить себе мутоновую шубу до колен. Шуба подождёт, решила она. Мутон не убежит.
Вторник и четверг были вечерами Глеба. С незапамятных времён он уходил в эти дни в гаражный кооператив «Луч» к Венедикту, и там они до девяти что-то перебирали, точили, паяли и обсуждали. Возвращался он всегда в четверть десятого, пахнущий бензином и чаем из термоса. Нинель Аркадьевна никогда не спрашивала, что именно они там делают. Теперь она была этому рада.
Утренние часы тоже складывались удачно. Глеб работал мастером на водоканале, с восьми до пяти, пять дней в неделю. А у неё было «два через два», и выходные то и дело падали на будни. Получалось, что в половине случаев, когда Глеб открывал задвижки на насосной, Нинель Аркадьевна могла сидеть за рулём учебной «Гранты».
Двадцать пятого августа, во вторник, она пришла на первую лекцию. В классе было четырнадцать человек. Тринадцать из них годились ей в дети, а двое во внуки. Преподаватель теории, сухой мужчина с указкой, оглядел аудиторию, задержался взглядом на ней и сказал:
— О. Наконец-то хоть кто-то будет записывать.
Записывала она действительно за всех. У неё была толстая тетрадь в клетку, оставшаяся от магазинной инвентаризации, и красивый почерк продавщицы, которая тридцать пять лет писала ценники. Через две недели к ней на перемене подошла рыжая девчонка с пирсингом в брови и попросила сфотографировать конспект. Через месяц тетрадку фотографировала уже половина группы.
Книжку с билетами ПДД она держала там же, где шубные: в коробке из-под «Чайки». Учила по вечерам, пока Глеб смотрел футбол, сидя в спальне с вязанием на коленях. Вязание было для вида. Под ним лежала книжка.
Один раз Глеб вошёл неожиданно, за очками.
— Ты чего бормочешь? — спросил он.
— Петли считаю, — ответила Нинель Аркадьевна.
— А чего «уступи тому, кто справа»?
— Это узор такой, — сказала она. — Называется «помеха справа».
Глеб покивал, взял очки и ушёл. Вязанием он не интересовался никогда.
Первое занятие по вождению назначили на десятое сентября, на четверг. Утро было ясное, прохладное, на тополях у дома быта уже появились жёлтые пряди. Нинель Аркадьевна пришла на двадцать минут раньше, в удобных туфлях без каблука и с тетрадкой в сумке, хотя тетрадка тут была ни к чему.
У крыльца стояла белая «Гранта». Возле неё, опираясь о капот, курил невысокий старик в кожаной куртке и кепке. Лицо у него было тёмное, морщинистое, а глаза светлые и весёлые. Он посмотрел на часы, потом на неё.
— Вы на девять тридцать? — спросил он.
— Я, — сказала Нинель Аркадьевна.
— Брыкин. Аполлинарий Семёнович. Можно просто Семёныч, меня так сорок пять лет зовут, я привык. — Он затушил сигарету о край урны. — Давайте вашу карточку.
Она протянула ему карточку учащегося. Аполлинарий Семёнович отвёл её на вытянутую руку, прищурился.
— Жигалова, — прочитал он медленно. — Нинель Аркадьевна.
Он поднял на неё глаза. Помолчал.
— А Глеб Жигалов вам, часом, не родственник? С водоканала. Высокий такой, на «Ниве» бежевой.
Нинель Аркадьевна почувствовала, как у неё вспыхнули щёки.
— Муж, — сказала она. — Только он не знает. Что я тут.
И тогда Аполлинарий Семёнович захохотал. Он хохотал долго, от души, хлопая себя ладонью по колену, так что из окна автошколы выглянула девушка с косой. Отсмеявшись, он вытер глаза платком.
— Не знает, — повторил он. — Ну, дела. Ну, Жигалов.
— Вы его знаете?
— Садитесь, Нинель Аркадьевна, — сказал инструктор, открывая перед ней водительскую дверь. — Садитесь, садитесь. Сейчас мы с вами сначала поищем, где тут сцепление, а где тормоз. А про Глеба потом. Про Глеба у меня есть что рассказать.
Горка у элеватора
Про Глеба Аполлинарий Семёнович в тот день не рассказал. И на следующем занятии тоже. Он вообще оказался человеком, который умеет молчать о главном и говорить о всяком другом без остановки.
Он рассказывал про своих учеников. Про девушку, которая на экзамене расплакалась на перекрёстке и всё равно сдала, потому что плакала с правильно включённым поворотником. Про батюшку из соседнего района, который перед каждым занятием крестил педали. Про парня, который три раза проваливал площадку, а теперь водит рейсовый автобус до областного центра и каждый раз сигналит Семёнычу, проезжая мимо дома быта.
— Сорок пять лет вожу, — говорил он. — Начинал в ДОСААФ, на грузовиках, ребят на грузовики учил. Потом на «копейках». Теперь вот на этой. Всех помню. Кто как педали путал, у кого руки тряслись.
Руки у Нинель Аркадьевны тряслись первые три занятия. «Гранта» глохла на каждом светофоре, вздрагивала, дёргалась, как лошадь, которой не нравится седок. Нинель Аркадьевна краснела и шептала «ой». Аполлинарий Семёнович сидел рядом, положив ладонь на свою педаль тормоза, и ни разу не повысил голос.
— Не головой, — говорил он. — Ногой слушайте. Нога сама поймёт, где схватило. Голова у вас пусть ценники считает.
К концу сентября машина перестала глохнуть на ровном месте. К середине октября Нинель Аркадьевна уже спокойно перестраивалась на Советской, где в пять часов собирался весь город. Оставалась горка у элеватора.
Горку эту знали все водители района. Короткий крутой подъём к железнодорожному переезду, а на самой середине подъёма светофор. Если загорелся красный, стоишь на склоне, позади тебя впритык лесовоз, а впереди переезд. И трогаться надо так, чтобы не откатиться ни на сантиметр.
Первые четыре раза Нинель Аркадьевна откатилась. На пятый «Гранта» заглохла и откатилась одновременно, и водитель лесовоза позади коротко посигналил. На шестой Аполлинарий Семёнович вздохнул и сказал, глядя в окно:
— Это у вас семейное.
— Что? — не поняла она.
— Горка, — сказал он и больше ничего не добавил.
На седьмой раз она тронулась. Плавно, без рывка, ручником, как он показывал: стрелка оборотов поползла вверх, педаль сцепления под левой ногой тихо дошла до той точки, где машина начинает дрожать от нетерпения, и «Гранта» пошла вверх так спокойно, словно и не было никакого склона. Нинель Аркадьевна проехала переезд, остановилась у обочины и только тогда заметила, что не дышала.
— Вот, — сказал Аполлинарий Семёнович. — Вот теперь можно и про Глеба.
Она повернулась к нему.
— Ваш Глеб у меня учился, — сказал инструктор. — Весной восемьдесят третьего, в ДОСААФ. На ГАЗ-53. Восемнадцать лет, длинный, уши красные. Хороший был парень, упрямый. — Он помолчал. — Вы его спросите при случае про кучу песка у ворот. Только сначала сдайте. А то не так интересно будет.
— А что за куча?
— Вот у него и спросите, — повторил Аполлинарий Семёнович и улыбнулся так широко, что морщины на его лице разбежались до ушей. — Моя бы воля, я б вам рассказал. Но это не моя история. Его.
В конце октября случилось то, что Нинель Аркадьевна потом называла «чуть не попалась». Маршрут занятия шёл мимо водоканала, по улице Механизаторов, и у ворот насосной стоял Глеб. В оранжевом жилете, с двумя мужиками из бригады, с термосом. Смотрел прямо на дорогу.
— Ой, — сказала Нинель Аркадьевна и сбросила газ.
— Газ не трогайте, — спокойно сказал Аполлинарий Семёнович. Снял с себя кепку и надел ей на голову, надвинув на самые брови. — Головой не вертите. Смотрите в зеркало. Вы инструктор, я ученик.
«Гранта» проехала мимо ворот на сорока километрах в час. Глеб скользнул взглядом по учебной машине, узнал Семёныча на пассажирском сиденье и приветственно поднял термос. Аполлинарий Семёнович помахал в ответ. Нинель Аркадьевна смотрела в зеркало и чувствовала, как по спине течёт холодный пот.
— Вы его знаете? — спросила она, когда водоканал скрылся за поворотом.
— Гаражи у нас в «Луче» рядом, через три бокса, — ответил инструктор. — Здороваемся. Он меня до сих пор Аполлинарием Семёновичем зовёт, по имени-отчеству. Больше никто в городе не зовёт.
Экзамен по теории в ГИБДД она сдала третьего ноября, во вторник, двадцать из двадцати, за одиннадцать минут. Экзаменатор, молодой лейтенант, посмотрел на её результат, потом на её год рождения, потом снова на результат.
Вождение было в пятницу, шестого. Маршрут шёл через ту самую горку. На горке загорелся красный. Нинель Аркадьевна остановилась на склоне, затянула ручник и подумала о Глебе, о малиннике, о том, как Дуся тихо поехала назад в девяносто шестом. Потом зелёный. Ручник, газ, сцепление. Машина пошла вверх, не откатившись ни на сантиметр.
Удостоверение ей выдали через два часа. Розовая пластиковая карточка с фотографией, на которой она получилась строгой и немного испуганной. Нинель Аркадьевна вложила её в обложку паспорта, за прописку. Вечером она нажарила Глебу котлет и ничего не сказала.
Глеб ел котлеты, смотрел новости и говорил, что в воскресенье надо ехать закрывать дачу. Воду слить, розы укрыть, капусту забрать, пока не померзла. Венедикт с Капитолиной тоже поедут, у них участок через дорогу.
— Поедем, — согласилась Нинель Аркадьевна.
Закрытие сезона
Всю первую неделю ноября шёл дождь. В субботу он перестал, а в воскресенье, восьмого, выглянуло бледное солнце, и подморозило ровно настолько, чтобы лужи покрылись хрустящей корочкой, а грязь под ней осталась грязью.
Дачу закрывали вчетвером. Глеб сливал воду из труб и ругался на кран, который каждый год не хотел откручиваться. Венедикт помогал ему советами. Капитолина с Нинель Аркадьевной укрывали розы лапником и резали капусту: шесть кочанов, тугих, скрипучих, с мелкими каплями воды между листьями. Потом пили чай из термоса на веранде, в куртках, глядя, как над дальним лесом садится солнце.
Обратно поехали около четырёх. Дуся шла тяжело: в багажнике лежали мешки с капустой и морковью, на заднем сиденье Капитолина с Венедиктом и ведро яблок между ними. Глеб вёл уверенно, одной рукой, рассказывая про новый насос на водоканале.
До трассы оставалось полкилометра. Грунтовка спускалась к пруду и делала петлю, и вот в этой петле, где колея за неделю дождей превратилась в канаву, Дуся остановилась. Не заглохла, а просто перестала ехать вперёд. Колёса крутились, мотор ревел, из-под колёс летели комья, а машина стояла на месте и медленно, с чмоканьем, садилась на брюхо.
— Так, — сказал Глеб и дал газу.
Дуся взвыла. Глину швырнуло на заднее стекло.
— Глеб, не газуй, — сказала Нинель Аркадьевна.
— Не учи, — ответил Глеб и газанул ещё.
Через пять минут Дуся сидела в колее по самые пороги. Глеб вылез, обошёл машину, посмотрел на колёса, плюнул.
— Веня, вылезай, толкать будем. Капа, ты тоже. Нинка… — Он заглянул в салон. — Нинка, ты сиди. А то опять малинник устроишь.
Нинель Аркадьевна посмотрела на него, на колею, на солнце, которое уже касалось леса. Потом вышла из машины, обошла её спереди, по краю колеи, и открыла водительскую дверь.
— Давай лучше ты толкай, — сказала она. — А я посижу.
Венедикт, который уже снимал куртку, замер. Капитолина ахнула.
Глеб засмеялся.
— Нинуль, ты чего? Это ж не малинник, тут тонко надо. Тут…
— Глеб, — сказала Нинель Аркадьевна очень спокойно. — Иди толкай.
Он хотел что-то ответить. Потом, видимо, решил, что хуже уже не будет: машина и так сидит на брюхе, а солнце садится. Махнул рукой.
— Ладно. Сиди. Только газом не дави, ради бога.
— Не буду, — пообещала она.
Нинель Аркадьевна села за руль. Руль у Дуси был тонкий, чёрный, тёплый от Глебовых ладоней, совсем не такой, как у «Гранты». Она положила на него руки, как учил Аполлинарий Семёнович, «на без четверти три», и посидела секунду, привыкая. Потом опустила вниз рычажок блокировки, про который Глеб, кажется, вспоминал только зимой, в сугробах. Выжала сцепление. Включила вторую.
— Вторую-то зачем? — закричал Глеб снаружи. — Первую втыкай!
— Толкай, Глеб, — сказала она в открытое окно.
На второй передаче колёса не рвут, а тянут. Этому её научил Семёныч на раскисшей обочине за кладбищем, куда возил всех своих учеников в октябре. «Грязь любит ласку, — говорил он. — Газ чуть-чуть. Вперёд-назад, вперёд-назад. Качайте её, как люльку. И в грязи не останавливайтесь, пока не выехали».
Она качала. Вперёд, сцепление, назад, сцепление, вперёд. Дуся покачивалась в колее, сначала едва-едва, потом всё увереннее. Сзади, упершись в багажник, сопели Глеб и Венедикт. На третьем качке Глеб, кажется, понял, что происходит, и стал толкать в такт. На пятом Дуся вдруг перестала чмокать, выдохнула и пошла вперёд, легко, ровно, на второй передаче, без единого рывка.
Сзади раздался всплеск и короткое слово, которое Нинель Аркадьевна решила не расслышать.
Она не остановилась. В грязи не останавливаются. Довела Дусю по петле до самой трассы, выехала на твёрдое, затянула ручник и только тогда посмотрела в зеркало.
По колее шли двое. Венедикт был грязный до колен. Глеб был грязный целиком: с ног до шапки, на щеке длинный глиняный мазок, руки в стороны, как у человека, который пытается не испачкаться ещё сильнее. Капитолина стояла у пруда и вытирала глаза платком, и было непонятно, плачет она или смеётся.
Глеб подошёл к машине, открыл пассажирскую дверь и долго смотрел на жену.
— Садись, — сказала Нинель Аркадьевна. — Только коврик подстели. Я Дусю в среду мыла.
Он молча взял с заднего сиденья старую клеёнку, постелил её на кресло и сел. Венедикт с Капитолиной забрались назад, и Капитолина тут же сказала: «Ну, Нина!», и больше ничего не говорила всю дорогу, только иногда всхлипывала от смеха.
До города было восемнадцать километров. Нинель Аркадьевна ехала их ровно, на шестидесяти, включая поворотник даже там, где поворачивать было некому. Глеб молчал. На горке у элеватора загорелся красный. Дуся встала на склоне, позади пристроился рейсовый автобус.
— Ручник, — сказал Глеб тихо.
— Я знаю, — ответила Нинель Аркадьевна.
Зелёный. Ручник, газ, сцепление. Дуся пошла вверх, не откатившись ни на сантиметр. Водитель автобуса позади коротко посигналил два раза. Потом Аполлинарий Семёнович объяснил ей, что у водителей это вроде аплодисментов: так сигналят тому, кто красиво трогается в горку.
Куча песка
Дома Глеб долго отмывался в ванной. Вышел в старом трико, с мокрой головой, сел на кухне и стал смотреть, как Нинель Аркадьевна разогревает щи.
— Права-то есть? — спросил он наконец. — Или ты по-партизански?
— С пятницы, — ответила она. — Тебе, кстати, привет от Аполлинария Семёновича.
Глеб покраснел. Сначала уши, потом шея, потом весь, до самой мокрой макушки. Нинель Аркадьевна за тридцать четыре года брака ни разу не видела, чтобы он так краснел.
— Он просил спросить, — продолжила она, ставя перед ним тарелку, — про кучу песка. У ворот ДОСААФ.
Глеб взял ложку. Положил обратно. Потёр лицо ладонями.
— Восемьдесят третий год, — сказал он глухо. — Экзамен. ГАЗ-53, борт с песком для веса. Площадка у ворот, там горка маленькая. Я встал, мне говорят: трогайся. Я тронулся. Назад. Хотел тормозить, а давлю сцепление. Давлю и давлю. И грузовик тихонько так, задом, въезжает в кучу песка, которую привезли под фундамент гаража. До середины кузова. А Семёныч стоит у ворот и на весь двор: «Жигалов! Да ты ж сцепление от тормоза не отличишь!»
Нинель Аркадьевна села напротив.
— Вся группа слышала, — продолжил Глеб. — Тридцать человек. Меня потом весь техникум Сцеплением звал. На завод пришёл, там тоже кто-то из наших был, и там звали. Сдал я с третьего раза.
— А мне ты зачем это тридцать лет говорил?
Глеб помолчал.
— Привязалось, — сказал он. — Я как говорил про тебя, так у меня в голове его голос был. Думал: скажу первым, про тебя, и никто про меня не вспомнит. Глупость, конечно.
Он отодвинул щи и посмотрел в окно, где под фонарём стояла забрызганная Дуся.
— И про малинник, Нинуль. — Он вздохнул. — Ручник там не держал. Тросик лопнул ещё весной. Я его месяц потом менял. Тебе не сказал.
Нинель Аркадьевна смотрела на мужа. Потом засмеялась. Она смеялась долго, до слёз, вытирая глаза кухонным полотенцем, а Глеб сидел напротив красный и тоже начал улыбаться, сначала криво, потом по-настоящему.
— А чего не сказала-то? Про автошколу? — спросил он, когда она отсмеялась.
— А ты бы научил?
Глеб подумал честно.
— Нет, — сказал он. — Не научил бы. Я ж тебя возил, потому что мне с тобой ехать нравилось. Ты в дороге рассказываешь всё. Про покупателей, про сестру. Дома не рассказываешь, а в машине рассказываешь.
Он встал, вышел в прихожую и вернулся с шапкой из ондатры и солонкой. Положил всё на стол.
— Глеб, ну что ты, — сказала Нинель Аркадьевна.
— Обещал при всех, — ответил он. — Значит, при Веньке с Капой. Завтра позову.
— Оставь шапку. Тебе в ней зимой на пассажирском ездить, — сказала она. — А то продует.
В субботу, четырнадцатого ноября, Жигаловы поехали на рынок. За рулём сидела Нинель Аркадьевна, на пассажирском Глеб со списком покупок и в шапке из ондатры. Перед выездом он молча повесил на её крючок в прихожей второй ключ от Дуси. Брелок на ключе был новый, пластмассовый, купленный в ларьке у остановки: красная малинка с зелёным листиком.
У ворот их провожала Фаина Ильинична. Она видела всё через забор с самого утра и наконец не выдержала.
— Глеб! — крикнула она. — Это что же, Нинка у тебя теперь водит?
Глеб высунулся в окно.
— Нинка у меня, — сказал он громко, на всю улицу, — из грязи на второй выходит. Я сам так не умею.
И Дуся тронулась плавно, без единого рывка.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
