По субботам Николай Петрович вставал в половине шестого.
Марина слышала сквозь сон одно и то же: щёлкнет чайник, звякнет ложка о термос, скрипнет входная дверь. Свёкор уходил на первый автобус и возвращался к обеду, тихий и довольный.
От него пахло не рекой. От него пахло деревом.
Зато в доме не переводились разделочные доски и скалки. На каждый праздник свёкор дарил что-нибудь деревянное, гладкое, тёплое от рук. Марина думала, покупает на рынке у деда с весами.
Рыбы он не привозил. Ни разу за двадцать лет: ни карася, ни ерша, ни даже истории про то, как сорвалась большая. Настоящие рыбаки врут взахлёб, этот молчал и улыбался.
— Не клюёт у бати, бывает, — отмахивался муж Серёжа, не отрываясь от телевизора. — Отстань от бати, Марин. Ездит человек и ездит, кому мешает.
Однажды Марина полезла в гараж за банкой с саморезами и задержалась там с фонариком. Осмотрелась не спеша. Лодки нет. Садка нет. Ни одной удочки, даже сломанной. Двадцать лет рыбалки, и ни единого крючка в доме.
За ужином она спросила в лоб:
— Николай Петрович, а на что вы ловите? — спросила Марина и подложила ему котлету.
— На хлеб, Мариночка, — ровно ответил свёкор и потянулся за солью. — Самая честная насадка.
В субботу она поехала следом. Чувствовала себя шпионкой из плохого кино и дважды чуть не повернула назад.
Автобус дотащился до самой окраины, мимо гаражей, мимо котельной. Свёкор вышел у старой станции юных техников: облупленное двухэтажное здание, тополя, турник с погнутой перекладиной. Обогнул здание и спустился к двери в полуподвал. Открыл своим ключом.
Марина подошла к низкому окну у самой земли. За мутным стеклом горел жёлтый свет.
Свёкор стоял у верстака в стружке по локоть. Вокруг крутились мальчишки, человек десять, от восьми до четырнадцати. Он поставил ладонь одного из них на рубанок, накрыл своей и повёл вдоль доски. Мальчишка высунул язык от старания.
Вечером Марина спросила не мужа. Свёкра.
Он помолчал, потом достал из серванта жестяную коробку из-под чая. В коробке лежали фотографии: табуретки, скворечники, полки, шкатулки. И мальчишки. Годы и годы мальчишек, серьёзных, в стружке, с поделками в руках.
— Кружок у меня там, — сказал Николай Петрович, перебирая снимки. — Столярный. По субботам. Двадцать первый год пошёл.
Денег за кружок ему не платили. Станцию дважды собирались закрывать, потом забывали про неё. Доски он брал на пилораме за полцены, инструмент выискивал по объявлениям и чинил сам. Из своей пенсии, о чём в доме тоже никто не догадывался.
— И вы молчали? — не поверила Марина. — Двадцать лет?
— А чего хвастаться, — пожал плечами свёкор и закрыл коробку. — Рыбалка и рыбалка.
Про главное он рассказал позже, зимой, когда Марина допытывалась, откуда он умеет вот так, без крика, с чужими пацанами.
Николай Петрович вырос в детдоме. Сам был из тех, кого улица почти забрала: курил с девяти, дважды сбегал, стоял на учёте. При детдоме была мастерская, а в мастерской столяр, дядя Костя. Тот не воспитывал и морали не читал. Ставил руку на рубанок, выдавал доску и говорил всегда одно:
— Испортишь, возьмём другую, — говорил дядя Костя. — Доска стерпит.
К шестнадцати у Николая была специальность. К восемнадцати работа и койка в общежитии. Улица осталась где-то сбоку, отведённая струганой доской.
— Дяде Косте спасибо сказать не успел, — проговорил свёкор и посмотрел в тёмное окно. — Ну вот, считай, каждую субботу говорю.
В сентябре Марина привела на станцию сына. Ваньке восемь, усидеть на месте он не может и пяти минут. Дед выдал внуку фартук по росту, поставил его ладонь на рубанок и накрыл своей.
Теперь по субботам они уходят на первый автобус вдвоём, и термос собирается один на двоих. Удочек в доме так и не появилось.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
