Приглашение на свадьбу принесли в последнюю субботу августа. Натальина сестра сама поднялась на третий этаж, вручила плотную открытку с золотыми кольцами и сообщила, что сын женится в середине октября. Ресторан на сто двадцать человек, живая музыка, и все должны быть нарядные. Открытку прилепили магнитом на холодильник, рядом с Катиным расписанием уроков.
Вечером Павел Овсянников достал из шкафа свой единственный костюм. Тёмно-серый, в тонкую полоску, купленный восемь лет назад на первую школьную линейку дочери. С тех пор костюм выходил в люди трижды: на ту самую линейку, на пятидесятилетие молокозавода и на крестины к соседям с пятого этажа.
Брюки Павел натянул легко. А вот пуговица до петли не дошла. Он втянул живот, задержал дыхание и потянул пояс двумя руками, как тянут ремень на тюке. Между пуговицей и петлёй оставалось два пальца.
— Сели, — сказал Павел. — В шкафу сели. От сырости.
— Восемь лет висели и сели, — отозвалась Наталья из коридора. — Ну конечно.
Сама она в это время стояла у зеркала в тёмно-синем платье, которое покупала на свой сорокалетний юбилей. Молния на спине поднялась до лопаток и встала намертво. Наталья завела за спину одну руку, потом другую, потом позвала дочь.
Катя, пятнадцать лет, девятый класс, сидела на диване с Пломбиром на коленях. Она пересадила его на подушку, подошла, взялась за язычок молнии и потянула.
— Мам, не дыши, — сказала Катя.
— Я не дышу, — ответила Наталья.
— Тогда я не знаю, — сказала Катя и вернулась к Пломбиру.
В понедельник костюм и платье отнесли в ателье возле рынка. Портниха, сухая женщина с сантиметром на шее и булавками в воротнике, вывернула брюки наизнанку, поднесла шов к лампе и покачала головой.
— Выпускать нечего, — сказала она. — Тут уже выпускали.
— Когда? — удивился Павел.
— Года три назад, — ответила портниха. — Нитки другие, видите? Запас весь вышел.
Над платьем она думала дольше.
— Молнию новую вшить могу, — сказала портниха наконец. — Только платье от этого шире не станет. Худейте, мои хорошие. Шесть недель, успеете.
Дома за ужином Наталья положила на стол тетрадный листок и ручку. Она двенадцать лет работала администратором городского бассейна, расписывала дорожки на неделю вперёд, вела журнал забытых шлёпанцев и привыкла, что порядок начинается с бумаги.
— С первого сентября, — сказала Наталья. — Как раз шесть недель до свадьбы. Вместе. Чтобы никому не было обидно.
Пунктов на листке было четыре. После семи вечера ни крошки. Хлеб только чёрный и только до обеда. Колбаса только Кате в школу. Сладкое на свадьбе.
Павел прочитал, взял ручку и внизу, под четвёртым пунктом, расписался: «Ознакомлен. Овсянников». Так он двадцать лет расписывался в журналах инструктажа на молокозаводе, где был начальником смены. Наталья поставила рядом дату и свою подпись. Листок повесили на холодильник под тот же магнит, что и приглашение. Теперь каждый, кто тянулся к дверце, сначала видел золотые кольца, а под ними пункт про колбасу.
— Вы как на линейке, — сказала Катя, глядя на эту торжественность. — Только флага не хватает.
— Флаг будет на свадьбе, — ответил Павел. — Белый. Если брюки не застегнутся.
Утром первого сентября Овсянниковы взвесились. Весы стояли в ванной под раковиной, старые, стрелочные, с рифлёным колёсиком сбоку, которым выставляли ноль. Павел встал на них в майке и трусах. Подумал, снял майку. Подумал ещё, снял часы и положил на стиральную машину. Стрелка качнулась, побегала туда-сюда и остановилась на девяноста семи.
— Девяносто семь, — сказал он через дверь. — Ровно.
— Хорошо, — ответила Наталья из коридора. — Теперь выходи.
Себя она взвешивала одна, при закрытой двери и включённой воде. Цифру не сказала ни мужу, ни дочери. Записала её в блокнот, который носила на работу, между телефоном тренера по аквааэробике и графиком санитарных дней. На всякий случай записала задом наперёд.
Катя ушла в школу с букетом астр для классной и с бутербродом, которому завидовали оба родителя. Бутерброд был с докторской колбасой.
Пломбир появился у Овсянниковых три года назад. У Катиной одноклассницы морская свинка принесла четверых детёнышей, и их раздавали по классу бесплатно, лишь бы в хорошие руки. Катя принесла домой в коробке из-под кроссовок рыжий с белым комочек, у которого белая полоса шла ото лба до самого носа, а рыжие пятна лежали на спине, как подтаявшая карамель.
— Пломбир с карамелью, — сказала Катя. — Значит, Пломбир.
Павел, который двадцать лет проработал на заводе, где этот самый пломбир фасуют в вафельные стаканчики, имя одобрил сразу. Наталья поворчала про запах и опилки, но через неделю сама покупала ему петрушку на рынке.
Теперь Пломбир был взрослый, круглый, гладкошёрстный, размером с хорошую булку. Хвоста у него, как у всех морских свинок, не было вовсе, уши маленькие, закруглённые, а глаза тёмные и блестящие, как две смородины. Жил он не в клетке, а в низком загончике из решётчатых секций на кухонном полу, у батареи. В Катиной комнате места не нашлось, а на кухне было тепло, и Пломбир любил, когда рядом кто-нибудь гремит кастрюлями.
И ещё Пломбир свистел.
Кто не держал морских свинок, тот этого свиста не слышал. Он тонкий, пронзительный, начинается с короткого «уи» и поднимается всё выше, как закипающий чайник, если чайник очень проголодался. В дикой природе свинки так друг с другом не разговаривают. Этот свист они придумали для людей, и означает он всегда одно и то же: слышно, что пришла еда, несите.
Пломбир свистел на три звука. Шуршание целлофанового пакета. Нож, стукнувший по разделочной доске. И мягкое чмоканье резинки на дверце холодильника. Холодильник был главным. Пломбир слышал его из любой точки квартиры, даже сквозь сон, даже под пылесос. Павел называл его датчиком открытия двери и говорил, что на заводе такой датчик стоил бы тысяч сорок.
До диеты это было смешно. Кто-нибудь шёл за кефиром, и с пола раздавалось требовательное «уи-уи-уиииии». Катя смеялась, Наталья кидала в загончик капустный лист, и все были довольны.
Первый день диеты Павел провёл на заводе среди молочных танков, творожных ванн и линии глазированных сырков. В обед к нему в конторку заглянул технолог цеха мороженого с пробной партией пломбира на крем-брюле и протянул стаканчик.
— Попробуй, Палыч. Новый рецепт.
— Не могу, — ответил Павел. — У меня свадьба.
— Твоя? — испугался технолог.
— Брюки, — сказал Павел и закрыл дверь конторки.
Наталья весь день сидела за стойкой администратора в бассейне, выдавала ключи от шкафчиков и вдыхала запах коричных булочек из буфета у входа. Буфетчица, зная про свадьбу, специально пронесла поднос мимо стойки два раза. Наталья проводила её взглядом и записала в журнал, что в женской раздевалке опять забыли сланцы тридцать девятого размера.
Ужинали в половине седьмого. Творог, огурец, стакан кефира. Павел съел свой творог за четыре движения ложкой и потом долго смотрел на пустую тарелку, как будто ждал, что творог вернётся. В семь часов Наталья демонстративно закрыла холодильник и поправила листок с правилами.
Спали Овсянниковы уже много лет по-разному. Павел храпел, и храпел так, что в серванте звякали рюмки. Поначалу Наталья будила его, толкала в бок, переворачивала на другой бок, а потом махнула рукой. Павел стал засыпать в большой комнате на диване под телевизор и там же оставался до утра. Наталья спала в спальне, Катя у себя, Пломбир на кухне. Все высыпались, и никто не жаловался.
В первую же ночь Пломбир засвистел на всю квартиру.
Свист был такой, будто в кухне включили сигнализацию. Он прокатился по коридору, ударился в двери и затих так же внезапно, как начался.
Павел на своём диване открыл глаза в темноте, послушал тишину и подумал: «Наташа».
Наталья в спальне открыла глаза, послушала ту же тишину и подумала: «Паша».
Ни один не пошёл на кухню посмотреть, кто там. Пойти посмотреть значило признаться, что не спишь. А не спишь, известно почему: есть хочется.
Утром на столе стояла овсянка на воде. Павел посмотрел в тарелку и сказал, что фамилия обязывает. Наталья не улыбнулась.
— Пломбир ночью концерт давал, — сказала она и посмотрела на мужа.
— Слышал, — ответил Павел и посмотрел на жену. — Кто-то, видно, холодильник открывал.
— Видно, кто-то, — согласилась Наталья.
Катя в прихожей зашнуровывала кроссовки.
— Он и на соседский свистит, если у них дверцей хлопнут, — сказала она. — Стенка же тонкая. Я ушла.
Родители проводили её взглядом и снова посмотрели друг на друга. Про соседский холодильник не поверил ни один.
Спросить прямо не мог никто. Спросишь, а тебе в ответ: «А ты почему не спал?» И что на это скажешь?
Свист повторялся каждую ночь. Иногда дважды за ночь. Через неделю Павел встал на весы, и стрелка, подумав, показала девяносто шесть и семь. Триста граммов за семь дней творога и огурцов. Наталья свою цифру опять не назвала, но в воскресенье тайком примерила платье, и молния снова встала у лопаток, на том же месте, будто там был гвоздь.
Павел тем временем вёл свои наблюдения. Палку докторской он измерил ладонью в понедельник: в ладонь с пальцем. В четверг вышло четыре пальца. Катя брала в школу по одному кружочку в день. Арифметика не сходилась.
Наталья вела свои. Сыр в пакете худел быстрее, чем она сама. Из пачки ржаных хлебцев, купленных к диете, за ночь пропадало по два.
Павел поделился с напарником по смене, оператором линии розлива, пока они стояли у танка с пастеризованным молоком.
— Так спроси прямо, — посоветовал напарник.
— Прямо нельзя, — сказал Павел. — Она спросит, почему я не спал.
— А почему ты не спал?
Павел посмотрел на напарника долгим взглядом и пошёл проверять температуру в третьем танке.
К середине второй недели ночные походы на кухню стали хитрее. Дверцу холодильника теперь открывали медленно, по сантиметру, придерживая ладонью, чтобы резинка не чмокнула. Однажды утром кухонное полотенце обнаружилось сложенным вчетверо на крыше холодильника: ночью им явно прикрывали свет, который бьёт изнутри на всю кухню. В коридоре кто-то выучил, что третья паркетина от ванной скрипит, и стал через неё перешагивать.
Пломбиру всё это было безразлично. Он слышал дверцу с первого миллиметра, вскакивал, задирал нос к холодильнику и свистел так, что в стакане на столе звенела ложка. Морские свинки спят урывками, по нескольку минут, и ночью Пломбир дежурил не хуже, чем днём. В полосе холодного света он сидел у решётки загончика, круглый, рыжий с белым, и смотрел на дверцу так, будто ему должны.
А потом свист стал обрываться. Пломбир свистнет разок, коротко, и замолкает, а из кухни слышится хруст. Утром Катя нашла в загончике обгрызенные морковные хвостики.
— Пап, ты ему ночью морковку давал? — спросила она.
— Нет, — ответил Павел.
— Мам?
— Не я, — сказала Наталья и стала очень внимательно мешать овсянку.
Катя пожала плечами и ушла в школу. Родители не смотрели друг на друга до самого вечера.
На третьей неделе, в ночь на пятницу, Павел решил держаться. До свадьбы оставалось меньше месяца. Стрелка весов за всё это время отошла от девяноста семи меньше чем на килограмм, брюки по-прежнему не сходились на полтора пальца. Он лёг на диван, выключил телевизор и стал считать трещинки на потолке, которые в свете уличного фонаря были похожи на карту области.
В час он держался. Живот урчал, как вакуумный насос на линии розлива.
В два держался.
В три Павел понял, что до утра не доживёт. И ещё понял, что этой ночью Пломбир не свистнул ни разу. «Совесть у неё проснулась, — подумал он про жену. — Не пошла сегодня».
Он встал. Без тапок, в носках, пошёл вдоль стенки, перешагнул третью паркетину. Дверь в спальню была прикрыта, за ней было тихо. Кухня стояла тёмная, только на подоконнике лежал бледный отсвет фонаря. Пломбир в загончике молчал.
Павел нащупал ручку холодильника и медленно, по сантиметру, потянул дверцу на себя.
Свет упал на кухню, и Павел увидел жену.
Наталья сидела на табуретке между холодильником и окном, в байковом халате, с клетчатым кухонным полотенцем на плече. В руке у неё был бутерброд. Чёрный хлеб, кружок докторской, сверху долька огурца. Откусан ровно наполовину. Наталья замерла с ним у самого рта, как на фотографии, сделанной со вспышкой.
Пломбир, который дремал над остатком своей морковки, услышал дверцу и проснулся. Свист вышел такой, что Павел вздрогнул всем телом.
И тут рука Павла сделала то, что делала уже две недели. Сама, без всякого участия головы, она нырнула вниз, в ящик для овощей, вытащила морковку, отломила кончик и бросила его в загончик. Свист оборвался. Послышался хруст.
Наталья смотрела на это, не опуская бутерброда.
— Сначала морковку, — медленно сказала она. — Чтоб не свистел.
Павел застыл с половинкой морковки в руке.
— Чтоб не свистел, — повторил он.
Наталья молча полезла в карман халата и достала оттуда вторую половину своей морковки. Показала мужу.
— Сегодня первый раз с вечера взяла, — сказала она. — Когда Кате бутерброды резала. Захожу, сначала даю ему, а уж потом открываю. Он жуёт и дверцу не слышит.
— Голова, — сказал Павел с уважением.
И тут их накрыло. Павел сполз по стенке на пол рядом с загончиком, прижал кулак ко рту и затрясся. Наталья согнулась на табуретке, держа бутерброд на вытянутой руке, чтобы не уронить, и смеялась беззвучно, со слезами, мелко кивая. Смеялись шёпотом, если так бывает: за стенкой спала Катя. Холодильник, оставленный открытым, тоненько запищал. Павел, не вставая, толкнул дверцу ногой. Кухня снова погрузилась в темноту, остался только отсвет фонаря на подоконнике и хруст из загончика.
— В час — это ты? — спросила Наталья, отдышавшись. — Каждую ночь?
— С первой, — признался Павел. — Кроме сегодняшней. Сегодня держался. А в три ты?
— В первую ночь я от свиста в час проснулась, — сказала Наталья. — Лежу и думаю: ага, Паша ест. Сам расписался, сам и ест. А я тут одна мучаюсь, как дура. Два часа лежала. В три встала и пошла.
— А я в три слышу, опять свистит, — сказал Павел. — Ну, думаю, Наташа. Сама правила писала, сама и нарушает.
— Так он нас обоих сдавал.
— По очереди, — сказал Павел. — Честно.
Они помолчали. Пломбир доел кончик и коротко, вопросительно свистнул в темноту. Павел, не глядя, сунул ему вторую половину.
— А полотенце на холодильнике? — спросил Павел.
— Моё, — ответила Наталья. — Свет прикрывать. Он же на всю кухню бьёт, из окна напротив видно.
— А третью паркетину кто перешагивает?
— Я.
— И я, — сказал Павел.
— Колбаса в четыре пальца, — подсчитала Наталья. — Это, выходит, мы вдвоём. А я неделю на тебя злилась. Смотрю утром на палку и злюсь. И сама в три часа ночи хлеб режу.
— Вот почему стрелка стоит, — сказал Павел. — А я думал, весы врут. Колёсико крутил.
— Это ты крутил? — Наталья даже выпрямилась. — Я думала, они сломались!
Пришлось снова зажимать рты.
Потом, когда отсмеялись, Павел поднялся с пола, снял с холодильника листок с правилами, перевернул его чистой стороной и положил на стол. Наталья включила маленькую лампочку над плитой. Было без двадцати четыре.
— Значит, так, — сказал Павел тем голосом, каким на заводе принимал смену. — Раз уж оба ходим, ходим по-человечески.
Писал он печатными буквами, как пишут в журнале передачи смены.
«Первое. Ночью на кухню ходим вместе. Один раз. В половине второго». Половину второго выбрали честно, ровно посередине между его часом и её тремя.
«Второе. Бутерброд один на двоих». Резать должен был Павел, потому что у него глаз: двадцать лет творог по пачкам граммами считает.
«Третье. Сначала морковка. Пломбиру. За молчание».
— И за честность, — добавила Наталья. — Он один в этом доме не врал.
Павел дописал: «И за честность».
«Четвёртое. Кате ни слова».
Пятый пункт Наталья вписала сама, своим аккуратным почерком администратора.
«Пятое. Вечером бассейн. Последний час, с девяти до десяти. Крайняя дорожка».
— У меня плавок нет, — сказал Павел.
— Купим.
— Я в бассейне последний раз был лет двадцать назад.
— Девятнадцать, — поправила Наталья. — Я помню. Я тебя тогда без шапочки не пустила.
Павел посмотрел на неё через стол. Девятнадцать лет назад он, двадцатисемилетний, пришёл в городской бассейн без шапочки, и молоденькая администраторша не пустила его дальше турникета. На следующий день он пришёл в шапочке. И потом ещё два месяца ходил каждый вечер, хотя плавать толком так и не научился.
Внизу листка расписались оба. «Овсянников». «Овсянникова». Листок вернули под магнит правилами наружу, договором к дверце. Последнюю половинку бутерброда Наталья разломила пополам и протянула мужу.
Той ночью Павел впервые за много лет уснул не на диване, а в спальне. Храпел. Наталья толкать не стала.
С тех пор в половине второго на кухне сходились двое. Наталья приносила морковку в кармане халата, Павел открывал дверцу уже без всякого полотенца. Пломбир свистел коротко, для порядка, получал свою долю и хрустел. Бутерброд Павел резал пополам на глаз, и половинки выходили одинаковые, хоть на весы клади. Ели, сидя на полу у загончика, прислонившись спинами к тёплой батарее, и разговаривали шёпотом. Про Катину математику. Про то, что на заводе меняют линию сырков. Про невесту племянника, которую оба видели один раз. Про турникет и шапочку. Бывало, договорят до двух, а половинка так и лежит на тарелке, забытая.
По вечерам был бассейн. Павел купил на рынке синие плавки и в первый же вечер проплыл двадцать бассейнов кролем, тяжело, с плеском, как гружёная баржа. Наталья сидела за стойкой, смотрела в стеклянную стену на крайнюю дорожку и делала вид, что заполняет журнал. Домой после бассейна Павел приходил такой усталый, что про холодильник не вспоминал до самой половины второго.
Стрелка на весах наконец сдвинулась. К середине октября Павел показал Наталье девяносто два. Наталья свою цифру опять не назвала, но сказала: «Мне хватит», и улыбнулась так, что спрашивать было незачем.
А однажды вечером, составляя список покупок, Наталья открыла ящик для овощей и задумалась.
— Паша, — сказала она. — Ты замечаешь? Морковку я беру в субботу два кило, к среде её нет. А палка колбасы лежит полторы недели.
Павел заглянул в ящик, потом на полку с колбасой.
— Это хорошо, — сказал он. — Пока морковка кончается быстрее колбасы, мы на правильном пути.
С того дня ящик для овощей стал у Овсянниковых вторыми весами. И врал он меньше первых.
В последнее воскресенье перед свадьбой Катя сидела на диване с Пломбиром на коленях, гладила его и хмурилась.
— Он круглый стал, — сказала она. — Совсем шарик. Я почитала: морковка для свинок сладкая, её только как лакомство дают. Так что с сегодняшнего дня Пломбиру морковка раз в день. Остальное сено, укроп и петрушка. Пломбир на диете.
Она отнесла его в загончик, уже в дверях обернулась и добавила:
— И ночью ему морковку не таскайте. У меня стенка с кухней общая. Я всё слышу, как вы там шепчетесь.
Дверь в Катину комнату закрылась. Родители переглянулись.
— Сдала, — сказал Павел.
— Не Пломбир, заметь, — сказала Наталья.
Свадьба была в середине октября, в субботу. Павел застегнул брюки с первого раза, и между ремнём и животом ещё оставалось место для пальца. Пиджак сошёлся на обе пуговицы. Наталья стояла у зеркала в тёмно-синем платье, Катя взялась за язычок молнии и потянула. Молния поднялась до самого верха с лёгким вжиком.
— Мам, можешь дышать, — сказала Катя.
В ресторане Натальина сестра оглядела обоих с головы до ног и спросила, в чём секрет.
— Режим, — ответила Наталья.
— И морковка, — добавил Павел и закашлялся в салфетку.
Торт ели по куску. Законно: четвёртый пункт правил разрешал сладкое на свадьбе.
Домой вернулись во втором часу ночи. Катя ушла спать, а Павел, не снимая расстёгнутого пиджака, прошёл на кухню и открыл холодильник. Без полотенца, без всякой осторожности, настежь. Пломбир вскочил и засвистел на весь дом.
Ящик для овощей был пуст: по Катиному режиму морковку теперь покупали понемногу. Наталья открыла свою нарядную сумочку и достала оттуда что-то, завёрнутое в ресторанную салфетку. Это была розочка, вырезанная из сырой морковки, которой украшали блюдо с овощной нарезкой.
— Со стола взяла, — сказала она. — По договору. Сначала ему.
Розочка отправилась в загончик. Пломбир замолчал и захрустел.
Овсянниковы постояли в свете холодильника. На полке лежала нетронутая палка докторской. Павел посмотрел на неё, потом на жену, потом на часы. Было половина второго.
— По договору бутерброд на двоих, — сказал он.
— Мы сегодня торт ели, — ответила Наталья.
Павел подумал и закрыл холодильник.
Морковка в этом доме опять кончилась раньше колбасы. Как и положено.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
