Трамвайное кольцо под окнами Барановых проложили вместе с домом, в конце восьмидесятых. Девятиэтажка встала на самом краю областного центра, за ней тогда начинались гаражи и пустырь, и трамвай, доехав до конца маршрута, разворачивался здесь по широкой дуге, скрипел колёсами на повороте и отдыхал у будки диспетчера. Лев Андреевич и Алла Сергеевна въехали в двушку на девятом этаже в девяносто пятом. Окна обеих комнат и кухни смотрели на кольцо.
Первый трамвай выходил из депо в 5:12. Пустой, ярко освещённый, он медленно проходил дугу, а у будки водитель давал звонок. Не короткое «дзинь», каким трамвай просит зеваку сойти с путей, а длинный раскатистый звон с переливом, будто весь вагон докладывал диспетчеру: выехал, живой, работаю. В пять утра на окраине стоит тишина, и звон поднимался по стене девятиэтажки, как по водосточной трубе. На девятом этаже в окнах дрожали стёкла, а в серванте мелко отзывались рюмки.
Сорок пять лет Лев Андреевич простоял у фрезерного станка на одном и том же заводе. Смена начиналась в семь, вставать приходилось в четверть шестого, и первый трамвай служил ему будильником. Лучшим в жизни: ни разу не опоздал, ни разу не сломался и батареек не просил. Лев Андреевич открывал глаза, слушал звонок, говорил потолку «выехал» и шёл ставить чайник.
Алла Сергеевна спала. За тридцать один год трамвай не разбудил её ни разу. Она уверяла, что под этот звон ей снится универмаг, где она тридцать лет проработала товароведом, и что там как раз открывают двери первым покупателям.
Весной Лев Андреевич вышел на пенсию. Ему исполнилось шестьдесят четыре, завод проводил его грамотой, тортом и набором свёрл в деревянном пенале. А трамвай остался. Он всё так же выходил из депо в 5:12 и всё так же звонил у будки, только идти Льву Андреевичу теперь было некуда. Он просыпался, выслушивал звонок и лежал до семи, разглядывая трещину на потолке. Будильник без работы оказался хуже самой тяжёлой смены.
— Лёва, ты чего не спишь? — спрашивала иногда Алла Сергеевна, приоткрыв один глаз.
— Трамвай, — отвечал он.
— Какой трамвай? — удивлялась она и засыпала дальше.
Мечта о земле жила у Барановых лет двадцать, в основном на балконе. Там в вёдрах росли помидоры, в длинном ящике лук, а под потолком сушились пучки укропа. Лев Андреевич хотел верстак под навесом, где можно сверлить хоть в шесть утра и никто не застучит по батарее. И яблоню, которую сам посадишь и сам дождёшься. Алла Сергеевна хотела кур. Рыжих и непременно пять. Товаровед в ней считала, что больше пяти кур на двух пожилых людей уже складской запас, а меньше несерьёзно.
Дачу они не хотели. Дачу закрывают на зиму, а им хотелось жить на земле круглый год, с печкой, со снегом по колено и с соседями, которые знают тебя в лицо. Денег на дом сверх квартиры не было. Продать двушку и потом купить дом выходило долго и хлопотно, и всякий раз на середине расчёта Алла Сергеевна откладывала карандаш:
— Лёва, на двух сделках нас обдерут, как универмаг в девяносто втором.
Тогда Лев Андреевич и произнёс слово «обмен».
За сорок километров от города, в деревне, куда рейсовый автобус ходит три раза в день, а магазин закрывается в шесть, Никита и Софья Рябинины мечтали ровно об обратном.
Никите тридцать два, он ветеринар районной станции. Район на карте похож на растёкшуюся кляксу, и каждое утро Никита садился в служебный уазик и ехал по этой кляксе от фермы к ферме. Прививки, отёлы, хромые коровы, козы, которые съели что-то не то. За день набегало полторы сотни километров, а ночью могли позвонить на тяжёлый отёл, и тогда он вставал, не открывая глаз, и находил сапоги на ощупь. Работу свою Никита любил. Но всё чаще думал о городской клинике, где пациента приносят в переноске, а не ловят по выгону с верёвкой. Как раз звали: в городе открылась новая клиника, и ветеринару, который не боится ни собак, ни их хозяев, там были рады.
Софье двадцать девять, она мастер маникюра. Работала дома, за столом у окна, с лампой и сорока флаконами лака на стеклянной полке. Клиентки в деревне у неё были, только записывались они к свадьбам, к выпускным и под Новый год, а маникюр в обычный вторник здесь считался чем-то вроде шубы в июле. В городе её давно ждали в салоне у остановки, на кресле у окна. Ездить туда за сорок километров на автобусе, который в пятницу вечером мог и не прийти, Софья пробовала месяц и бросила.
Жили Рябинины в бревенчатом доме, который в шестидесятые поставил Никитин дед. Пятистенок, крепкий и тёплый, с резными наличниками, баней, сараем и огородом в двадцать пять соток. Посреди избы стояла русская печь, белая и огромная, похожая на добрую корову, которая улеглась в доме и уходить не собирается. Когда Никита женился, дед отдал дом молодым, а сам перебрался в райцентр к младшему сыну, где батареи и горячая вода из крана. Про печь он вспоминал с нежностью, как про первую любовь. Про её характер старался не вспоминать.
Характер у печи был один, и звался он восточный ветер.
При любом другом ветре она тянула так, что гудела труба. Но стоило ветру зайти с востока, со стороны высокого соседского сарая, и печь начинала дымить в избу. Дым выползал из устья, стлался под потолком, ел глаза и въедался во всё, от занавесок до Софьиных волос. Началось это в девяносто восьмом, в тот самый год, когда сосед поставил свой сарай, и родня с тех пор дружно винила сарай. Никите тогда было четыре. Он вырос с этим дымом, как вырастают с соседской собакой, которая лает на почтальона: неприятно, но так устроен мир. При восточном ветре печь у Рябининых не топили. Включали обогреватель, а если прижимал мороз, уходили ночевать в баню.
Объявления обе пары повесили в одну неделю. «Меняем двухкомнатную квартиру в областном центре на дом в деревне, до пятидесяти километров». «Меняем дом с русской печью и баней на квартиру в городе». Сайт объявлений сам подсунул одно другому в разделе «похожие», и Софья позвонила в тот же вечер. Ко второй минуте разговора Алла Сергеевна называла её Сонечкой: тридцать лет за прилавком учат разговаривать с человеком так, чтобы ему уже не хотелось уходить.
Смотрины обе пары назначили с расчётом.
Барановы позвали гостей в субботу к двум часам дня. В это время под окнами гудит улица, во дворе кричат дети, и трамвай в общем шуме почти не слышен. Алла Сергеевна с утра испекла пирог с капустой, чтобы в квартире пахло жильём. Лев Андреевич закрыл все форточки. Когда трамвай поворачивал на кольцо, Алла Сергеевна громко распахивала дверцу в прихожей и объявляла:
— А вот здесь у нас антресоль! Глубокая, хоть самих туда клади.
Антресоль показали четыре раза. Один трамвай Софья всё-таки увидела и прилипла к окну.
— Ой, трамвай! — сказала она. — Как в кино.
— До центра далеко? — спросил Никита.
— Двенадцать минут, — ответил Лев Андреевич, и это была чистая правда.
Про первый трамвай, который в 5:12 выходит из депо и звонит на развороте так, что дрожат стёкла, Барановы не сказали ни слова.
Рябинины три дня изучали прогноз ветра. На среду обещали восточный, и Никита перенёс смотрины на четверг, соврав по телефону про срочный вызов на ферму. В четверг с утра затопили печь сухой берёзой, и к приезду гостей изба пахла хлебом и смолой. А накануне вечером Софья побелила над устьем закопчённое пятно, которое за годы проступало сквозь любую побелку, как характер сквозь хорошие манеры.
Лев Андреевич обошёл дом, как обходил когда-то новый станок. Простучал брёвна костяшками пальцев, поковырял ножом нижний венец, слазил на чердак и вернулся довольный, весь в паутине.
— А печь-то не дымит? — спросил он.
— Слышите, как гудит? — ответил Никита. И это тоже было чистой правдой.
Алла Сергеевна тем временем провела пальцем по свежей побелке над устьем, посмотрела на палец и понюхала его. Белили вчера, не раньше. Товаровед знает: если товар перед продажей подкрасили, значит, под краской что-то есть. Она посмотрела на мужа. Лев Андреевич лежал на тёплой лежанке в носках и жмурился, как кот, который наконец нашёл своё место. Алла Сергеевна вытерла палец о фартук и промолчала. У неё под окнами в городе тоже было кое-что.
Менялись баш на баш, без доплаты, бумаги оформили за месяц. Барановы прикидывали, что квартира стоит дороже, и считали разницу платой за мечту. Рябинины прикидывали так же и чувствовали себя немножко жуликами. Ключей каждая пара отдала другой по две связки. Третью, запасную связку от квартиры Алла Сергеевна молча опустила мужу в карман куртки. Третью связку от дома, с дедовой деревянной биркой, Софья нацепила на брелок к Никитиным ключам от машины. Ни одна пара другой про это не сказала.
Переезжали в одно воскресенье, в начале октября. Грузовик Барановых и прицеп Рябининых разминулись на трассе, и водители посигналили друг другу.
В первую ночь Лев Андреевич поднялся в половине четвёртого. Двадцать лет он мечтал об одном утре: самому растопить русскую печь до света и испечь жене блинов, пока она спит. Он сложил дрова колодцем, подсунул бересту, выдвинул задвижку в трубе до упора, и огонь занялся сразу, весело, с треском. Ровно в четыре с востока потянул ветер.
Сначала из устья выглянул один сизый язык и лизнул свежую побелку. Потом второй. Через десять минут изба стояла в дыму от пола до потолка. Алла Сергеевна в пальто поверх ночной рубашки махала полотенцем у распахнутой двери. Лев Андреевич сидел на корточках перед печью и кашлял в рукав. С той стороны забора в окна светила фонариком соседка.
— Горите? — крикнула она.
— Топимся! — ответил Лев Андреевич.
— При восточном-то? — удивилась соседка. — Так они ж при восточном никогда не топили.
Алла Сергеевна перестала махать полотенцем и посмотрела на мужа.
В городе Рябинины разбирали коробки до часу ночи и уснули на матрасе посреди комнаты. В 5:12 под окнами повернул первый трамвай. Звон прошёл сквозь стеклопакеты, как сквозь марлю, на стеклянной полке звякнули все сорок флаконов лака, а Никита вскочил и начал шарить по полу в поисках сапог. Спросонья ему показалось, что вызывают на отёл. Софья уже стояла у окна. Внизу пустой светлый вагон проходил дугу, и водительница в очках махала рукой в окошко диспетчерской будки.
— Это что, каждый день? — спросила Софья.
Никита вместо сапога нашёл телефон и посмотрел на время.
В 5:20 Лев Андреевич в деревне и Никита в городе одновременно набрали друг другу номер.
Оба услышали короткие гудки. Оба сбросили и набрали снова. Занято.
— Положи, — сказала Алла Сергеевна в деревне. — Они нам звонят.
— Положи, — сказала Софья в городе. — Они нам звонят.
Оба положили. Минуту в обоих домах стояла тишина: каждый ждал, что позвонят ему. Потом оба не выдержали и набрали снова. Занято.
Тогда Алла Сергеевна отобрала у мужа телефон и позвонила сама. В городе Софья в эту секунду держала Никиту за руку, чтобы он больше ничего не нажимал. Соединилось.
— Доброе утро, Никита, — сказала Алла Сергеевна голосом, каким тридцать лет разговаривала с поставщиками. — Не разбудила?
— Нет, — ответил Никита. — Мы уже… встали.
— В двадцать минут шестого?
— А вы?
В трубке помолчали. Потом Лев Андреевич забрал у жены телефон, откашлялся и спросил:
— Никита, а ветер тут какой бывает?
— Восточный, — тихо сказал Никита. Помолчал и спросил в ответ: — Лев Андреевич, а он что, каждый день звонит?
— По будням в пять двенадцать, — ответил Лев Андреевич.
Первой засмеялась Софья. За ней Алла Сергеевна, в пальто, на крыльце, так что соседка с фонариком выглянула из-за забора ещё раз. Мужчины не смеялись. Мужчинам было стыдно, причём обоим одинаково.
— Значит, так, — сказала Алла Сергеевна, отсмеявшись. — Непродовольственный товар надлежащего качества можно обменять в течение четырнадцати дней. Я с этим правилом тридцать лет прожила. Две недели живём как есть. Не приживёмся, меняемся обратно, и без обид.
— Договорились, — сказала Софья. — А мы пока купим беруши.
К семи дым из избы вытянуло. Лев Андреевич стоял перед печью в синем утреннем свете из окна. Чугунная заслонка на устье была приоткрыта, из щели ещё тянулась тонкая струйка дыма, а на шестке лежала связка ключей от дома, которую Алла Сергеевна бросила туда вечером. Железо пахло дымом. Лев Андреевич смотрел на печь так, как смотрел когда-то на станок с непонятным браком.
Две недели он её изучал. В первый же день вырезал из жестяной банки флюгер и прибил его на столб у калитки, чтобы видеть ветер прямо из окна. Флюгер подтвердил то, что и так знала вся улица: дымит только при восточном. При северном, западном и даже при южном, сыром и тёплом, печь тянула, как молодая. Тогда Лев Андреевич полез на крышу. Алла Сергеевна держала лестницу и вела для соседки репортаж: «Залез. Сидит. Смотрит в трубу. Опять смотрит». Труба оказалась целой, кладка ровной. Зато сверху было хорошо видно, что соседский сарай выше избы на добрый метр. Лев Андреевич спустился с готовым диагнозом: ветер переваливает через сарай и давит в трубу сверху. Вечером он начертил на обороте календаря дефлектор, с допусками и разрезом, как учили в училище, и прикинул, что трубу придётся наращивать. Работы выходило на месяц, а до зимы оставалось меньше.
Всё остальное в деревне шло лучше, чем мечталось. Верстак Лев Андреевич поставил в сарае на второй же день, под окном, и в шесть утра сверлил там что хотел, а соседи только здоровались через забор. Алла Сергеевна съездила в соседнее село и выбрала пять рыжих кур так, как когда-то принимала партию товара: заглянула каждой под крыло, проверила гребешок, одну вернула продавцу за нетоварный вид и взяла другую. Куры зауважали её с первого дня. При восточном ветре Барановы сидели в свитерах у обогревателя, а одну ночь проспали в бане. Лев Андреевич поглядывал на холодную печь и молчал.
В городе Рябинины воевали с трамваем. Беруши Софья выдержала одну ночь: в тишине она слышала собственное сердце, и ей казалось, что в голове кто-то колет дрова. Шум водопада из телефона трамвай перекрыл без всякого труда. Вентилятор гудел исправно, только к утру в комнате было холодно, как в коровнике. Две ночи они спали на матрасе в прихожей, единственном месте без окна. Звон туда доходил приглушённым, зато из комнаты тонко отзывались сорок флаконов, и Софья просыпалась от них. Так прошла первая неделя.
Днём город им нравился. Никиту в клинике полюбили кошки, что само по себе редкость, и хозяйки кошек, что случается ещё реже. К Софье в салон приходили в обычный вторник просто так, потому что захотелось красивых рук, и она радовалась каждой такой клиентке, как подарку.
На восьмой вечер Никита задумался как ветеринар.
— У нас на станции была овчарка, которая боялась грозы, — сказал он за ужином. — Мы включали ей запись грома. Тихо-тихо и с сыром. Каждый день чуть громче. Через неделю она под гром спала.
— Я что, овчарка? — спросила Софья.
— А второе ещё важнее, — не сдавался Никита. — Кто ждёт звонка, тот от него и просыпается. Значит, надо проснуться раньше и встретить его самим.
Утром он записал трамвай на телефон. Вечерами, за чаем с эклерами, которые Софья любила больше всего на свете, включал запись, сначала еле слышно, потом всё громче. Будильник поставили на 5:05. Просыпались, лежали в темноте, держась за руки, и когда под окнами раздавался звонок, Никита говорил: «Ещё час сорок». После этого они отворачивались к стене. В четверг Софья уснула сразу после звонка. В пятницу тоже.
В субботу они проснулись в 5:05, дождались 5:12, и ничего не случилось. Тишина. В 5:20 тишина. Они задремали, и в 5:40 трамвай грянул под самыми окнами так, что Софья села на матрасе и заплакала.
Вечером Софья тихо сложила лаки в коробку. На всякий случай. В деревне Алла Сергеевна вторую неделю не распаковывала ящик с посудой. Тоже на всякий случай.
На четырнадцатый день, в воскресенье, Рябинины приехали в деревню невыспавшиеся: трамвай подловил их и в это утро, в 6:15. А Лев Андреевич ещё на рассвете глянул на флюгер и расстроился: дул восточный. Он было заикнулся, что можно позвонить и перенести встречу на день с ветром поприличнее, но Алла Сергеевна посмотрела на него так, что он махнул рукой: «Ладно. Нахитрились уже».
Сели в нетопленой избе за стол с пирогом из электрической духовки. Помолчали. Потом Алла Сергеевна сложила руки, как за прилавком:
— Ну что. Четырнадцать дней…
— Мы хотели сказать… — в ту же секунду начала Софья.
Обе замолчали. И тогда заговорил Никита, который за всю жизнь соврал, кажется, один раз, и то этой осенью:
— Лев Андреевич, мы знали про ветер. Смотрины я из-за прогноза перенёс. Не было никакого вызова на ферму.
— А мы знали про трамвай, — сказал Лев Андреевич. — Алла потому антресоль и показывала.
— Антресоль, между прочим, хорошая, — заметила Алла Сергеевна.
После этого стало легко. Лев Андреевич принёс календарь с чертежом и рассказал про сарай и дефлектор. Никита посмотрел и кивнул.
— Дед тоже на сарай грешил. Его в девяносто восьмом поставили, в тот год, когда у деда задвижка в трубе треснула.
Лев Андреевич перестал жевать.
— Какая задвижка?
— Чугунная. Дед новую сам из листа вырезал. Сделал подлиннее, чтобы не выпадала, и вместо упора заклёпку поставил.
Лев Андреевич встал, не дожевав. Подошёл к печи, выдвинул задвижку до упора, достал из нагрудного кармана штангенциркуль, который носил там, как другие носят ручку, и полез с фонариком светить в щель. Все трое молча ждали.
— Тридцать восемь миллиметров, — сказал он наконец с таким удовольствием, будто ему вручили премию. — Она у вас и в открытом виде на два пальца в трубе сидит. В тихую погоду тяги хватает. А при восточном сарай гонит ветер вниз, и этих двух пальцев довольно, чтобы дым пошёл обратно в избу. Двадцать восемь лет сарай ни при чём.
Задвижку переделали за сорок минут на верстаке в сарае. Никита держал, Лев Андреевич высверлил дедову заклёпку, подпилил край и поставил упор, где ему положено быть. Печь затопили при том же восточном ветре. Огонь постоял у устья, будто раздумывал, а потом ровно и с гулом пошёл в трубу. Никита смотрел на него, как когда-то на свой первый принятый отёл.
— Двадцать восемь лет, — повторил он.
Алла Сергеевна уже несла тесто. Первый блин из русской печи вышел комом, второй пригорел, а третий получился такой, что Лев Андреевич съел его стоя, молча, и протянул тарелку за четвёртым.
Софья, с сажей на носу, спросила:
— Лев Андреевич, а как вы тридцать один год под этот трамвай спали?
— А я не спал, — признался он. — Я под него на завод вставал. А с весны просто лежал до семи и слушал.
Никита рассказал про овчарку, про будильник на 5:05 и про то, как метод сломался на выходных. Лев Андреевич выслушал и выдал, как расписание с остановки:
— По будням пять двенадцать. В субботу пять сорок. В воскресенье шесть пятнадцать. Дольше всех звонит та, что в очках, она выходит в утро через неделю. А первого января до семи не ходит вообще.
— Так вот почему! — Никита хлопнул себя по колену. Подумал и добавил: — А вы его ждали, Лев Андреевич. Тридцать один год ждали. Кто ждёт, тот и просыпается. Приедете ночевать, научу.
— А мы приедем? — спросил Лев Андреевич.
Ответа не было до самого вечера. Про возврат так никто и не заговорил. Алла Сергеевна смотрела в окно на своих кур, Софья на печь, Никита на верстак, а Лев Андреевич на флюгер, который упрямо показывал на восток, пока печь за спиной ровно гудела.
Ключи всплыли у машины, когда Рябинины уже садились. Лев Андреевич, красный до ушей, достал из куртки третью связку от квартиры.
— Вот. Не отдал тогда. Сам не знаю зачем.
Никита, такой же красный, снял с брелока связку с дедовой биркой. Они поменялись и замерли: каждый держал в руке ключ от собственного дома.
— Это не обмен, а возврат, — покачала головой Алла Сергеевна. — Возвраты сегодня не принимаются.
Софья забрала у мужа городскую связку и вложила обратно в ладонь Льву Андреевичу.
— Оставьте. Приезжайте, когда захотите. Хоть к пяти двенадцати.
Лев Андреевич молча вернул Никите связку с биркой.
— И ты приезжай. Хоть при восточном.
Ключи сделали полный круг и вернулись в те же карманы, только теперь честно.
В понедельник в 5:20 у Льва Андреевича зажужжал телефон. Сообщение от Никиты состояло из одного слова: «Спим». Алла Сергеевна, которая проспала тридцать один год трамваев, от этого жужжания проснулась и прочитала через плечо мужа.
— Раз пишет, значит, не спит, — сказала она.
— По методу, — ответил Лев Андреевич. — Проснулся, дождался, отвернулся.
За окном дул восточный, в печи гудело, на шестке подходило тесто. Лев Андреевич подумал и набрал ответ тоже из одного слова: «Топим».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
