Лесник привёл собаку в последнюю субботу сентября. Дочерина машина осталась у колонки, а сам он пошёл по Лесной улице пешком, с рыжим псом на верёвке и с мешком сухого корма на плече. Мешок был начатый, перехваченный бельевой прищепкой.
Елисей Фомич Шишигин увидел их в окно кухни. Он как раз чистил картошку и сначала решил, что лесник идёт мимо, в лес. Потом вспомнил, что в лес лесник больше не ходит. Уже неделю весь посёлок знал, что дочь забирает отца к себе в город.
Шишигину было шестьдесят восемь. Сорок лет он водил лесовоз, сначала ЗИЛ с прицепом-роспуском, потом «Урал», и знал в округе каждую просеку, каждый волок и каждую лужу, в которой можно сесть по самые мосты. Женат он не был ни разу. «Какая жена выдержит лесовоз, — объяснял он соседям. — В пять утра ушёл, в десять вечера пришёл, и весь в солярке». Жил он в посёлке Верхний Склад, в последнем доме по Лесной улице. Там кончался асфальт, начиналась грунтовка, а за грунтовкой сразу стоял ельник.
С лесником они были знакомы лет сорок и за все эти годы поговорили, может быть, раз двадцать. Лесник жил на кордоне в трёх километрах от посёлка. Шишигин проезжал мимо кордона по два раза на дню, гружёный и порожний, и каждый раз поднимал руку с руля. Лесник у крыльца поднимал в ответ свою. На этом их знакомство и держалось.
Лесника в посёлке так и звали, Лесником, будто это было имя. Он был на девять лет старше Шишигина, сухой, высокий, в выцветшей зелёной форменной куртке, которую, кажется, не снимал и в бане.
— Здорово, лесник, — сказал Шишигин, выйдя на крыльцо с ножом и картофелиной в руках.
— Здорово, — ответил лесник. — Ты, Фомич, один живёшь?
— Один.
— Забор у тебя крепкий?
— Сам ставил, — сказал Шишигин. — А что?
Лесник протянул ему конец верёвки.
— Это Буян. Семь лет. Возьмёшь?
Пёс сидел у калитки и разглядывал Шишигина без особого интереса. Он был рыжий, короткошёрстный, с висячими ушами и светлой грудью, ростом Шишигину примерно до колена. Обычная поселковая дворняга, каких в каждом дворе по две. Только взгляд у него был не дворовый, а служебный, как у контролёра, который пришёл снять показания со счётчика.
— Куда мне собака, — сказал Шишигин. — Я их в жизни не держал.
— Вот и подержишь, — ответил лесник. — У дочери седьмой этаж. Лифт, соседи, коврики у дверей. А он на кордоне вырос, он лифта в глаза не видел. Ему лес нужен. А у тебя лес вон он, через дорогу.
— Других, что ли, в посёлке нет?
— Есть, — сказал лесник. — Только ты сорок лет мимо моего кордона ездил и ни разу на моих собак не посигналил. Я считал.
Шишигин хотел что-то ответить, но не нашёлся. Он положил картофелину на перила и взял верёвку.
Лесник опустил мешок на ступеньку и стал объяснять, коротко, как диспетчер по рации. Кормить утром и вечером. В дом не пускать, он к дому не приучен, будку соорудишь. Блох нет, прививки есть, справка в мешке. С цепи не рвётся, потому что цепи не знает. Гулять надо каждый день, и лучше в лесу, по дороге ему скучно.
— И ещё, — сказал лесник уже у калитки. — В обед он тебе сам скажет. Ты только слушай.
— Чего скажет?
— Увидишь, — ответил лесник.
Он присел перед Буяном на корточки, взял рыжую голову в обе ладони, подержал так немного и пошёл к машине. Буян посмотрел ему вслед, но с места не двинулся. У колонки два раза посигналили, машина развернулась и ушла в сторону трассы.
Будку Шишигин сколотил к вечеру из досок от старого сарая и постелил туда ватник. Буян обнюхал будку, лёг рядом с ней носом к калитке и пролежал так до темноты. Утром он лежал там же. Шишигин поставил ему миску. Буян поел вежливо, без жадности, и снова лёг носом к дороге.
Первую неделю они гуляли по посёлку. Шишигин шёл по Лесной до магазина и обратно, Буян шагал рядом, не отставал и вперёд не забегал. На чужих собак не глядел, на кошек тоже. Соседи спрашивали, что за пёс, и Шишигин отвечал, что лесников, на передержке. Слово «передержка» он услышал по телевизору, и оно ему понравилось.
— Скучный он у тебя какой-то, — сказала соседка через дорогу, бывшая библиотекарша. — Ходит, как на работу.
— Он служебный, — ответил Шишигин. — При лесничестве состоял.
Правда это или нет, он и сам не знал.
Всё переменилось в первую пятницу октября. Осень в тот год стояла тёплая, без заморозков. По утрам над грунтовкой висел туман, а к полудню пригревало так, что Шишигин выходил на крыльцо в одной рубашке. Около одиннадцати он, как обычно, взял верёвку, которая заменяла поводок, и пошёл с Буяном за хлебом.
У последнего столба Буян остановился. Постоял, понюхал воздух, повернулся к ельнику и потянул. Не рванул, а именно потянул, твёрдо и вежливо, как тянет за рукав человек, который точно знает дорогу.
— Нам в магазин, — сказал Шишигин.
Буян посмотрел на него и потянул снова.
Шишигин подумал, что лесник велел гулять в лесу и что хлеб, в конце концов, никуда не денется. Он перешёл грунтовку следом за собакой. В кармане куртки у него лежал пакет из-под батона, свёрнутый трубочкой. Пакеты Шишигин носил с собой всегда, по шофёрской привычке. Мало ли что.
Вёл Буян уверенно. Сначала по старой просеке, где Шишигин лет двадцать назад вывозил хлысты, потом свернул в осинник, перешёл по бревну канаву и полез в такой ельник, куда Шишигин по своей воле не сунулся бы. Ветки цеплялись за кепку, под ногами мягко проседал мох. Минут через сорок Шишигин понял, что не представляет, где находится, и что это первый такой случай в его жизни. Из кабины лес выглядел совсем по-другому.
Потом ельник расступился. Открылась небольшая поляна: с одного края три старые берёзы, с другого ёлки, посередине пень. Солнце падало на поляну косо, сквозь берёзовую листву. Буян вышел на середину, сел у пня и посмотрел на Шишигина.
Шишигин хотел спросить, куда это они пришли, и тут увидел первый гриб.
Белый стоял в двух шагах от его сапога. Толстый, на бочкообразной ножке, со шляпкой цвета хорошо пропечённой хлебной корки. Рядом стоял второй, поменьше. Дальше, под берёзой, ещё три. Шишигин опустился на корточки и потрогал шляпку пальцем, как будто проверял, не пластмассовая ли. Гриб был холодный и тугой.
— Это ты нашёл? — спросил он у Буяна.
Буян смотрел на него не мигая. Потом перевёл взгляд на карман куртки, тот самый, где лежал пакет, и тихонько заскулил.
— Нашёл, — сказал Шишигин сам себе. — Вот это да.
Ножа у него с собой не было. Он выкручивал грибы руками, как учили в детстве, и складывал в пакет. Пакет наполнился быстро. Тогда Шишигин снял кепку и стал складывать грибы туда. Буян всё это время сидел у пня и смотрел, как он ползает по мху. Когда Шишигин наконец выпрямился, с раздутым пакетом в одной руке и кепкой с горкой в другой, пёс тяжело поднялся, постоял, будто ждал ещё чего-то, вздохнул и повёл его дальше.
На второй поляне, в низинке за осинником, белых оказалось меньше, зато пошли подберёзовики. Класть их было уже некуда. Шишигин рассовал три штуки по карманам и двинулся домой с непокрытой головой. Обратную дорогу Буян тоже знал.
Соседка через дорогу развешивала бельё, когда они вышли из ельника.
— Фомич! — сказала она и выронила прищепку. — Это где ж такое?
Шишигин остановился у калитки. Сорок лет его спрашивали про дорогу, про солярку, про то, пройдёт ли «Урал» по такой-то просеке после дождя. Про грибы его не спрашивал никто и никогда.
— Места знать надо, — сказал он и сам удивился, как солидно это прозвучало.
На следующий день он купил в магазине корзину, настоящую, плетёную, последнюю, что висела над прилавком рядом с вёдрами. В одиннадцать Буян снова повёл его в лес, только другим ходом, и вывел на поляну с поваленной сосной. Белые стояли вдоль ствола один за другим, будто их кто-то выставил. В воскресенье нашлась третья поляна, в понедельник они опять пришли на первую.
К середине недели у Шишигина на кухне от окна до печки висели гирлянды сушёных грибов. Сушил он, как когда-то мать, на суровой нитке, остальное жарил с картошкой, мариновал в трёхлитровых банках и раздавал. Грибной дух стоял такой, что его было слышно с улицы.
Посёлок заметил это быстро. Настоящих грибников в Верхнем Складе было человек пятнадцать. Они выходили затемно и знали свои места с детства. В ту осень они приносили по полкорзины сыроежек и чернушек, а про белые говорили, что рано ещё, или поздно уже, или год не грибной. И мимо них по Лесной каждый день в начале четвёртого проходил Шишигин с корзиной, накрытой сверху полотенцем. Что лежит под полотенцем, знали все.
— Собака у него грибная, — сказал как-то в магазине бывший школьный завхоз, человек, который знал всё про всё. — Во Франции свиней на трюфели натаскивают, я по телевизору видел. А тут лесник собаку натаскал. Сорок лет по лесу ходил, чего ж не натаскать.
Шишигин стоял в той же очереди за хлебом и не возражал. Ему было приятно.
Скоро его стали спрашивать всерьёз: в какой стороне, под какими деревьями, с утра или к обеду. Шишигин и рад был бы объяснить, но не мог. Буян каждый раз вёл его новой тропой, через завалы и мочажины, и дорогу Шишигин помнил только до первого поворота. Поэтому на вопрос «где» он честно махал рукой в сторону ельника: «Там. За просекой. Потом налево. Или направо». Соседи понимающе кивали. Ясное дело, не хочет говорить. Кто ж такое скажет.
Библиотекарша принесла пирог с капустой и спросила, не возьмёт ли он её разок с собой, она тихонько, сзади. Шишигин налил ей чаю и дал банку маринованных, а взять не пообещал. Завхоз предложил взять Буяна в аренду на один день за мешок картошки.
— Он не прокатный, — сказал Шишигин.
— Два мешка, — сказал завхоз.
— Он с кем попало не пойдёт, — ответил Шишигин. — Он при лесничестве состоял.
В очереди Шишигин стал высказываться. Белый, говорил он, любит тишину. Под молодыми ёлками ему тесно. А если долго на него смотреть, он уходит под лист. Откуда он всё это взял, Шишигин не знал, но слушали его так, как сорок лет не слушали ни про солярку, ни про мосты.
Потом за ним стали ходить. Однажды в шесть утра Шишигин вышел во двор и увидел на опушке троих с корзинами. Они стояли под ёлками и делали вид, что любуются туманом. Шишигин пошёл досыпать: раньше одиннадцати Буян в лес не ходил ни разу, хоть ты что с ним делай. К десяти опушка опустела. На другой день завхоз со свояком пришли уже к одиннадцати. Буян посмотрел на них с крыльца и повёл Шишигина не через ельник, а через старую вырубку, заросшую малинником по пояс, потом через ручей по одной жерди, потом через мочажину, где мох проваливался по щиколотку. Через двадцать минут сзади стало тихо. Вечером в магазине рассказывали, что свояк оставил в мочажине сапог.
Кое-что в работе Буяна Шишигина всё-таки удивляло. Пёс никогда не нюхал землю, как, по разумению Шишигина, положено грибной собаке. Он шёл к поляне напрямик, как к автобусной остановке, выходил на середину и садился. Всегда у пня или у поваленного ствола. И смотрел не на грибы, а на Шишигина, на его карман или на рюкзак, который Шишигин стал брать под вторую корзину. Смотрел и поскуливал. Однажды он улёгся прямо на крупный белый и раздавил ему шляпку. Шишигин рассердился, потом подумал и решил, что пёс охраняет находку. И приходили они на поляну всегда около полудня, будто у собаки внутри были часы.
«Профессионал», — уважительно думал Шишигин. А в магазине объяснял, что работают они строго по расписанию, потому что белый к полудню выходит из-под листа.
Всего Буян показал ему четыре поляны: берёзовую с пнём, поляну с поваленной сосной, низинку за осинником и четвёртую, над пересохшим ручьём, где лежало толстое бревно, гладкое сверху, как лавка.
В третью субботу октября Шишигин собрался на целый день и взял две корзины. Библиотекарша, увидев его у калитки, вынесла кусок пирога в пакете.
— На целый день без хлеба в лес не ходят, — сказала она строго. — Ешь, грибник.
Шишигин сунул пирог в рюкзак. Сам он в лесу не ел никогда. По шофёрской привычке он ел раз в день, плотно, когда возвращался домой, а в дороге терпел.
В тот день Буян повёл его по-другому. Мимо берёзовой поляны он прошёл, не повернув головы. Мимо сосновой тоже. На низинку только покосился. У бревна над ручьём Шишигин сам остановился, заметил под ёлкой два белых и полез за ножом, но Буян ушёл вперёд и встал, оглядываясь. Шишигин махнул рукой на белые и пошёл за ним.
Шли больше часа. Шишигин узнал старую дорогу на кордон, по которой сам когда-то возил лес, потом крышу кордона за деревьями. Ставни были закрыты. Буян пробежал мимо крыльца, только на секунду задержался и понюхал нижнюю ступеньку. Потом нырнул в ельник за кордоном, и минут через десять они вышли к пятой поляне.
Она была меньше прочих. Посередине росла огромная старая ель с нижними ветками до самой земли. Под елью ровным толстым ковром лежал мох. Буян прошёл к ели, сел на мох у самого ствола и замер.
В полуметре от его лапы из мха поднимался белый. Крепкий, круглый, каких Шишигин за весь октябрь не видел. Буян на него даже не взглянул. Он сидел прямо, как на посту, и ждал.
— Ну? — сказал Шишигин. — Ищи. Чего сел?
Буян не шевельнулся. Он смотрел на Шишигина, потом поднимал морду вверх, на ель, и снова на Шишигина. Хвост медленно мёл по мху туда и обратно.
Шишигин проследил за его взглядом. На сухом сучке ели, прямо на уровне его лица, висела жестяная кружка.
Кружка висела вверх дном, чтобы не набиралась вода. Старая, серая, с вмятиной на боку и ручкой, обмотанной медной проволокой. Шишигин осторожно снял её с сучка. Внутри было сухо, на дне лежали две еловые иголки.
Он огляделся уже другими глазами. У ели, с той стороны, где сидел Буян, торчал пень, спиленный низко и ровно, сверху гладкий, как отполированный. Рядом стоял второй, пошире, с плоским верхом. А там, где сидел пёс, мох был примят. Не сегодня, а давно, годами: ровная ложбинка, как раз под рыжую собаку.
Буян посмотрел на рюкзак, лёг в свою ложбинку, положил голову на лапы и вздохнул.
Шишигин сел на пень. Пень оказался удобный, будто под него и делан. Он посидел, повертел кружку в руках, потом снял рюкзак и достал пакет с пирогом.
Буян вскочил. Хвост у него заходил так, что с мха полетели сухие иголки. Он подошёл, сел вплотную к колену Шишигина и уставился на пирог с таким лицом, какого Шишигин не видел у него за весь месяц. Ни на одной поляне, ни над одним белым.
Шишигин отломил корку. Буян взял её аккуратно, одними губами, отнёс в свою ложбинку и съел там, лёжа, не торопясь, как едят у себя дома. Потом снова подошёл к колену.
— Так, — медленно сказал Шишигин. — Так-так.
Он вспомнил лесника у калитки: «В обед он тебе сам скажет». Вспомнил, что на каждую поляну они приходили около полудня. Что на каждой был пень или бревно, на котором удобно сидеть. Что Буян каждый раз садился рядом, смотрел на карман и поскуливал, а Шишигин в это время ползал по мху с корзиной и хвалил его за находку. И что после каждой поляны пёс тяжело вздыхал и вёл его дальше, к следующей. Как будто надеялся, что уж там-то этот новый бестолковый человек сядет наконец и достанет хлеб.
— Ты меня обедать водил, — сказал Шишигин. — Месяц водил обедать. А я грибы собирал.
Буян слизнул с его ладони крошку и снова уставился на пакет.
Шишигин засмеялся. Один, посреди леса, на чужом пне, с чужой кружкой в руке. Смеялся долго, вытирал глаза рукавом и начинал снова. Буян сначала смотрел на него с тревогой, потом решил, что это тоже часть обеда, и положил морду ему на колено.
Пирог они съели пополам. Кружку Шишигин повесил обратно на сучок, вверх дном, как было. Белый под елью так и остался стоять. Домой Шишигин вернулся в начале пятого с двумя пустыми корзинами.
— Пусто?! — ахнула через забор библиотекарша. — У тебя?
— Обедали, — ответил Шишигин.
Она посмотрела на него, потом на собаку и больше ничего не спросила.
Бумажку с телефоном лесник оставил в мешке с кормом, вместе со справкой о прививках. Под номером карандашом было приписано: «Если затоскует». Кто должен затосковать, собака или Шишигин, сказано не было.
Звонить было неловко. Почти месяц посёлок величал его грибником, ему несли пироги, за ним ходили по мочажинам. А выходило, что грибник из него никакой и всё это время его водила за собой голодная собака.
Он набрал номер в девятом часу вечера. Лесник ответил после второго гудка.
— Это Шишигин, — сказал Шишигин. — С Верхнего Склада. Который Буяна взял.
— Здоров? — спросил лесник.
— Здоров. Ест хорошо.
— Ну и ладно. Чего звонишь тогда?
Шишигин рассказал всё по порядку. Про берёзовую поляну и пакет из-под батона, про кепку с белыми, про завхоза с мешками картошки и про свояка без сапога. Лесник слушал молча. Когда Шишигин дошёл до ели за кордоном и до кружки на сучке, в трубке что-то хрюкнуло.
— Висит, значит, — сказал лесник. — Это Кордонная. Главная моя. Кружка там двадцать два года висит, носить надоело.
— А остальные?
— А остальные столовые, — сказал лесник. — Берёзовый угол, Сосновая, Осиновая низинка, Сухой ручей. Ещё Весенняя есть, за болотом, но туда он тебя осенью не поведёт, там осенью сыро. Я сорок шесть лет на обходе в двенадцать садился обедать. Где обход застал, там и сел. А садился, знаешь, где?
— Где?
— Где красиво, — сказал лесник. — А красиво, Фомич, там, где белые стоят. Так уж оно получается. Я ж не дурак на болоте обедать.
— И он, значит…
— И он со мной семь лет обедал. Мне хлеб с салом, ему корку. А ты его в обед кормил?
— Нет, — сказал Шишигин. — Утром и вечером, как ты велел.
В трубке засмеялись так, что Шишигин отодвинул её от уха.
— Ну вот, — сказал лесник, отсмеявшись. — Он тебя по столовым и водил. Приведёт, сядет, ждёт. А ты на коленках с корзиной. Он на следующую ведёт, думает, может, там сядешь. А ты опять с корзиной. Месяц голодный ходил. Вежливый пёс, другой бы укусил.
Шишигину стало и стыдно перед Буяном, и смешно.
— Слушай, — сказал лесник уже другим голосом. — Я в субботу приеду. Электричка в семь сорок, потом автобусом. Сходим.
— Сходим, — сказал Шишигин.
В субботу Шишигин встречал автобус у колонки, с Буяном на верёвке. Когда двери открылись и на ступеньке показалась выцветшая зелёная куртка, верёвка вылетела у него из руки. За месяц Буян ни разу никуда не рвался. Тут он рванул так, что Шишигин едва устоял. Пёс прыгнул на лесника, чуть не выбил у него сумку, обежал вокруг него три круга и залаял. Шишигин впервые услышал, как он лает.
— Ну, ну, — приговаривал лесник, придерживая его за уши. — Ну всё. Свои.
В лес пошли втроём. Лесник шагал впереди, неторопливо, с палкой, но так, как ходят по собственной квартире, не глядя под ноги. Буян бежал рядом и то и дело задевал боком его колено, будто проверял, на месте ли.
На Берёзовом углу лесник постоял у пня и погладил его ладонью.
— Эту берёзу в восемьдесят четвёртом буреломом положило, — сказал он. — Я распилил, а ты её потом увёз. И колею мне по всей просеке разбил.
— Не помню, — честно сказал Шишигин.
— А я помню. Я тут сорок лет сажал, а ты вывозил.
— Не я вывозил, леспромхоз, — возразил Шишигин. — Я только рулил.
— Вот и дорулился до моих столовых, — сказал лесник.
На Кордонную они пришли ровно в двенадцать. Шишигин посмотрел на часы. Буян ни на какие часы смотреть не стал и сразу лёг в свою ложбинку.
Лесник снял с сучка кружку, протёр её рукавом, как официант, и сел на гладкий пень. Шишигину достался второй, пошире.
— На нём никто не сидел, — сказал лесник. — Я его на всякий случай спилил. Гостей ждал.
— Долго ждал? — спросил Шишигин.
— Двадцать два года. Ты первый.
Он открутил термос и налил в кружку чаю с чабрецом. Кружку протянул Шишигину, сам стал пить из крышки. Жесть обжигала губы. Последний раз Шишигин пил чай из жестяной кружки на зимней делянке, лет тридцать назад, когда грели чайник на паяльной лампе.
Буян получил корку и кусочек сала, съел всё в своей ложбинке и уснул, вытянув лапы.
— В посёлке-то скажешь? — спросил лесник. — Что собака не грибная?
— Скажу, — ответил Шишигин.
— Не поверят, — сказал лесник.
В понедельник Шишигин сказал. В магазине, в очереди за хлебом, объявил, что собака у него не грибная, а обеденная. Что водила она его к лесниковым обедам, а белые там просто так растут, сами по себе. Завхоз подмигнул библиотекарше.
— Обеденная, — повторил он. — Ага. Скромничает Фомич.
Больше Шишигин никому ничего не объяснял.
Кружка висит на Кордонной ели, где висела. Через неделю на соседнем сучке появилась вторая, эмалированная, с синим ободком и отбитым краем. Шишигин принёс её из дома.
Каждое воскресенье в девять вечера звонит лесник.
— Ну, — спрашивает он, — где обедали?
— На Кордонной, — отвечает Шишигин.
— Правильно, — говорит лесник. — А грибы?
— Грибы попадаются, — отвечает Шишигин. — Попутно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
