В середине 1880-х американские врачи начали получать по почте странную посылку. Внутри лежала маленькая сосновая дощечка и две пилюли. Одну делал солидный производитель, другую никому не известный доктор из Мичигана. К посылке прилагалось предложение, от которого у иного аптекаря поднялись бы брови: возьмите молоток и вбейте обе пилюли в дерево.
Смысл опыта был простой. Твёрдую фабричную пилюлю можно было вогнать в сосну, как гвоздь, и она оставалась целой. Вторая под молотком превращалась в порошок. А раз пилюля не выдерживает молотка, значит, и в желудке она растворится, а не пройдёт сквозь больного нетронутой.
Посылки рассылал Уильям Эрастус Апджон, сельский врач из городка Гастингс. Дощечки с пилюлями, как пишут историки Каламазу, получили тысячи врачей. Большой палец, раздавливающий пилюлю, станет эмблемой его фирмы и продержится на ней около шестидесяти лет. Сама фирма проживёт под фамилией Апджон больше ста лет. Вот как это началось.
Двенадцать детей
Уильям появился на свет в 1853 году в Ричленде, маленьком поселении в округе Каламазу на юго-западе Мичигана. Даже точный день его рождения источники называют по-разному: одни пишут 5 июня, другие 15-е. Некоторые биографии и вовсе записывают местом рождения сам город Каламазу, до которого от Ричленда рукой подать.
Отец, Урайя Апджон, был врачом из первых поселенцев этих мест. Детей в семье было двенадцать, и медицина здесь была делом почти семейным. Врачами стали четверо детей Урайи, и Уильям в их числе.
Учился он в медицинской школе Мичиганского университета и получил диплом в 1875 году. Ему было двадцать один или двадцать два года, смотря какой дате рождения верить.
Примерно в эти годы и сделан снимок, который открывает эту статью. Его датируют примерно 1875 годом. Молодой человек с пышными волосами, зачёсанными набок, с густыми прямыми бровями и бакенбардами, сходящимися в короткую бородку. Белый воротничок, тёмный узкий галстук, тёмный пиджак. Взгляд серьёзный и немного в сторону. Так выглядел начинающий доктор, которому предстояло десять лет лечить жителей маленького городка.
Гастингс
Гастингс был окружным центром соседнего округа Барри. Небольшой городок, где врача знают в лицо и зовут по фамилии. Здесь Апджон открыл свою практику и проработал около десяти лет.
В 1878 году он женился на Рейчел Бэбкок. В 1880-м родилась дочь Уинифред, в 1884-м сын Гарольд. Семья росла, практика тоже, и жизнь сельского доктора, кажется, шла по накатанной.
Только одна вещь не давала ему покоя.
В те времена у врача было два способа дать больному лекарство, и оба так себе. Первый способ: жидкие вытяжки из трав и корней. Беда в том, что сила у них гуляла от бутылки к бутылке, и сколько действующего вещества получит больной, не знал никто. Второй способ: пилюли. Доза в них была точнее, зато сами они часто выходили такими твёрдыми, что проходили через организм, так и не растворившись. Больной глотал лекарство, а лекарство не работало.
Позже историки компании напишут, что это раздражало Апджона всё сильнее. Коллеги, по воспоминаниям, считали его мечтателем и человеком, который вечно что-нибудь мастерит. В случае с пилюлями обе черты сошлись в одной точке.
Чердак
Опыты он ставил дома, на чердаке. Никакой лаборатории у сельского врача не было, были руки, порошки, вода и терпение.
Обычную пилюлю того времени лепили и прессовали из густой массы, а потом часто покрывали оболочкой. Чем плотнее масса, тем крепче пилюля. Апджон пошёл с другой стороны. Он решил пилюлю не сжимать, а выращивать.
К 1884 году у него получилось. 14 октября 1884 года доктор из Гастингса подал заявку на патент, а 10 февраля 1885 года получил американский патент № 312 041 с прозаическим названием «Способ изготовления пилюль». Изобретателю был тридцать один год. В бумагах он записан скромно: Уильям Э. Апджон из Гастингса, округ Барри, штат Мичиган. Никакой фирмы за этим именем ещё не стояло, только сельская практика и чердак.
Сам способ описан в патенте подробно. Берётся таз, который вращается под наклоном. Туда насыпают крошечные ядрышки, будущие сердцевины пилюль, и запускают вращение. Катящиеся ядрышки сбрызгивают жидкостью, мелкой пылью или паром, а сверху просеивают порошок лекарства, пока он не перестанет прилипать. Потом снова влага, снова порошок. Слой за слоем, как снежный ком, пока пилюля не дорастёт до нужного размера. Порошок по ходу дела можно менять, если нужна смесь лекарств. В конце тем же манером наращивают слой сахарной пудры.
Ничего волшебного во вращающемся тазу не было, и Апджон этого не скрывал. В самом патенте честно сказано, что похожие тазы уже применяли и для пилюль, и для конфет. Новым был порядок действий. Пилюля, выращенная слоями, получалась, по словам патента, «менее плотной», а потому лучше растворялась и «легко раздавливалась и растиралась в порошок». И, что тоже записано в патенте, обходилась дешевле, а действовала сильнее.
По-английски такую пилюлю назвали friable, то есть рассыпчатой, крошащейся. Её можно было раздавить пальцами. Параллельно Апджон работал над машиной, которая делала бы такие пилюли не горстями, а партиями, с одинаковой дозой в каждой.
Дощечка и молоток
Изобрести пилюлю мало. Нужно, чтобы врачи начали её выписывать. А врачи XIX века, как и сегодняшние, к новинкам относились с подозрением, тем более к новинкам от коллеги из маленького городка.
Тут и пригодились сосновые дощечки. Апджон не стал ограничиваться словами о том, насколько его пилюля лучше. Он дал врачу возможность проверить самому, молотком, за одну минуту. Ни лаборатории, ни химического анализа, ни долгих наблюдений за больными: стол, дощечка и один удар. В посылке лежали его рассыпчатая пилюля и твёрдая пилюля конкурента. Какая из них растворится в желудке, а какая застрянет в дереве, было видно сразу.
Наглядность стала фирменным стилем. В одной из ранних реклам над рисунком руки, придавившей пилюлю, крупными буквами написано: «Рассыпчатые пилюли Апджона можно растереть в порошок большим пальцем». Ниже реклама обращается прямо к врачу: выписывая пилюли, думайте о пользе для больного и о собственной репутации и указывайте в рецепте «Апджон». А в самом низу приглашение запросить полный список «из более чем пятисот разных составов». Подпись под этим: The Upjohn Pill & Granule Co., Каламазу, Мичиган, и рядом мелким шрифтом адрес в Нью-Йорке. Фирма из провинциального городка разговаривала с врачами всей страны.
Большой палец, раздавивший пилюлю, стал торговым знаком. По подсчётам историков компании, он оставался её эмблемой около шестидесяти лет.
Четыре брата и подвал
В 1886 году появилась фирма Upjohn Pill and Granule Company, «Компания пилюль и гранул Апджона». Где именно она начиналась, пересказывают по-разному.
Исторический знак, который стоит сегодня в центре Каламазу, говорит, что фирма основана «на этом месте» в 1886 году доктором Уильямом Апджоном и тремя его братьями: Генри, Фредериком и доктором Джеймсом. Другие биографии называют рядом с Уильямом только брата Генри, а ещё двое, по их версии, присоединились позже. Бывшие сотрудники компании, собиравшие её историю, пишут, что начиналось всё ещё в Гастингсе, а в Каламазу перебрались вскоре после основания.
Так или иначе, в Каламазу братья обосновались быстро. Город был тогда невелик, около четырнадцати тысяч жителей, зато через него шла железная дорога. По рассказам краеведов, первые пилюли там делали в подвале торгового дома в центре города. Потом фирма переезжала, а с 1888 года прочно осела на Ловелл-стрит. Со временем у компании вырос там целый квартал зданий между тремя улицами, который в городе так и звали «треугольником Апджона».
В первом каталоге фирмы, по записям бывших сотрудников, значились пилюли от запора, с дигиталисом, с рвотным орехом и ещё немало составов, привычных для аптеки того времени. Особенно хорошо в первые годы расходились хининовые пилюли.
Реклама у братьев тоже получалась. В 1893 году, на Всемирной выставке в Чикаго, фирма раздавала посетителям сувениры у стенда, главным украшением которого была огромная бутыль с разноцветными пилюлями.
Со временем, как пишет одна из биографий, Уильям выкупил доли братьев. Во главе фирмы он простоял почти сорок лет.
Соперник, которого не раздавишь
Рассыпчатая пилюля сделала фирму. И она же едва её не подвела.
На рубеже веков в моду вошла прессованная таблетка, и врачи с аптекарями стали переходить на неё. Конкуренты перестроились, а Апджоны, по признанию людей, которые потом собирали историю компании, держались за свою рассыпчатую пилюлю дольше, чем следовало. Продажи пошли вниз.
Чтобы добыть денег, в начале 1900-х фирма предложила свои акции местным аптекарям и врачам. Примерно тогда же длинное название сократили до простого The Upjohn Company. Год переименования в источниках гуляет: одни называют 1902-й, другие 1903-й.
Фирма выкарабкалась. Она всё-таки перешла на таблетки, хотя рассыпчатые пилюли, если верить историкам компании, продолжали выпускать ещё не одно десятилетие. Изобретение, с которого всё началось, не выкинули, просто перестали делать на него главную ставку.
Конфета от запора
Настоящей удачей стал товар, о котором в учебниках фармакологии вспоминают редко. В 1908 году компания выпустила «Фенолакс», вафли со слабительным фенолфталеином. В справочнике по истории американских компаний их называют первым слабительным в виде конфеты.
Продавали их поначалу в стеклянных бутылочках с выдавленными в стекле буквами и вовсе без бумажной этикетки. По данным историков компании, в первый же год разошлось двадцать миллионов вафель. А к 1924 году «Фенолакс» приносил фирме 795 тысяч долларов в год, примерно пятую часть всей выручки. Выпускали эти вафли под маркой Апджона ещё много десятилетий.
Получается забавная вещь. Человек, который начинал с того, что лекарство должно легко растворяться, разбогател в том числе на лекарстве, которое приятно жевать.
В 1913 году компания взяла на работу своего первого штатного учёного-исследователя, химика Фредерика Хейла. Из маленькой фабрики пилюль понемногу вырастала фармацевтическая фирма с собственной лабораторией.
Суп в обед и короткий летний день
О том, как Апджон обходился со своими работниками, справочники по истории компании пишут отдельно.
В 1911 году на фабрике завели обеды с горячим супом. В 1915-м появилась групповая страховка жизни и система пособий для сотрудников. А летом рабочий день, как пишут историки компании, сократили до семи часов, чтобы люди успевали полить газоны у своих домов.
Деталь с газонами многое говорит о хозяине. К тому времени у него была своя большая страсть, и она тоже росла из земли.
Рейчел и Кэрри
Летом 1905 года умерла жена, Рейчел. Вместе они прожили почти двадцать семь лет. Из пятерых их детей одна дочь, Мэри, умерла младенцем, четверо выросли: Уинифред, Гарольд, Дороти и Женевьева.
Восемь лет Уильям оставался вдовцом. В 1913 году, когда ему было шестьдесят, он женился снова. Его избранницей стала Кэрри Шервуд Гилмор, вдова Джеймса Гилмора, одного из основателей городского универмага братьев Гилмор.
Брук-Лодж
Ещё в 1895 году Апджон купил ферму в сорок акров, около шестнадцати гектаров, возле посёлка Огаста неподалёку от Каламазу. Здание бывшей маслодельни на ферме переделали в летний дом. Место назвали Брук-Лодж, «домик у ручья». Со временем усадьба разрослась: появилась столовая для гостей, а возле пруда у старой мельницы разбили японский сад.
Сначала доктор увлёкся ирисами. Потом пришла очередь пионов, и это увлечение затянуло его на всю жизнь. Сколько сортов он вырастил, источники считают по-разному: от четырёхсот до шестисот семидесяти пяти, а в одном справочнике и вовсе тысяча. Ясно одно: речь шла о сотнях сортов и о многих рядах клумб.
Пионы он не просто сажал, а изучал. После 1922 года Апджон издал за свой счёт брошюру «Сады Брук-Лоджа. Пионы», где разбирает свои цветы один за другим: чем хорош этот сорт, чем капризен тот. Ботанический сад Мичиганского университета выложил эту брошюру у себя целиком и отзывается о ней как о толковой и полной любопытных подробностей. По воспоминаниям родных, лучшие цветы срезали на букеты, а многие каждый год отдавали в школы и колледжи на выпускные.
Подарок университету
В 1922 году бывший выпускник подарил Мичиганскому университету свою коллекцию пионов. Совет университета выделил две тысячи долларов на устройство пионового сада в дендрарии Николса в Энн-Арборе. Сад открылся в 1927 году.
Из двухсот восьмидесяти сортов, которые передал Апджон, сто девяносто шесть живы и сейчас, спустя век. Больше половины сортов из первоначального сада сегодня уже не найти в продаже, а здесь они до сих пор цветут. В начале 2000-х сотрудники сада обнаружили, что многие старые таблички с названиями потерялись или перепутались, и несколько лет заново определяли каждый куст.
В 2022 году, ровно через сто лет после подарка, семья Апджонов сделала крупное пожертвование, и сад официально назвали его именем: Пионовый сад У. Э. Апджона. Сегодня его называют крупнейшей в Северной Америке коллекцией старинных травянистых пионов. В конце мая и начале июня там цветут около трёхсот пятидесяти сортов.
Тысяча долларов на вырост
В Каламазу Апджона помнят не только по фабрике. В 1925 году он дал тысячу долларов, первый взнос в фонд, который сегодня называется Общественным фондом Каламазу. Идея была в том, чтобы у города появились деньги на добрые дела, которые нельзя предсказать заранее. Сумма по меркам фабриканта скромная, но с неё фонд и начал расти.
Городу он подарил парк в семнадцать акров, который теперь носит его имя. А ещё в Каламазу стоит Civic Auditorium, городской зал для концертов и спектаклей, который тоже называют его подарком.
Когда началась Великая депрессия, Апджону было уже за семьдесят пять. По рассказам бывших сотрудников компании, своих рабочих он тогда не увольнял. А тем, кто в городе остался без работы, давал землю: можно было разбить свой огород или работать на общей ферме-кооперативе и продавать овощи и фрукты.
Ему хотелось сделать из этого что-то постоянное. Примерно за шесть недель до смерти, в 1932 году, он учредил попечительский фонд и выделил под него деньги. Позже, в 1945 году, на эти деньги вырос научный институт, который изучает, как люди находят работу и почему её теряют. Он и сейчас работает в Каламазу и носит его имя.
Последняя осень
Уильям Эрастус Апджон умер 18 октября 1932 года в Брук-Лодже после сердечного приступа. Ему было семьдесят девять лет.
На похоронах в городе приспустили флаги, на время церемонии закрылись магазины, конторы и школы. Его называли «первым гражданином Каламазу». А почти через семьдесят лет, на рубеже тысячелетий, местная газета Kalamazoo Gazette выбрала его человеком века.
Компанию после его смерти возглавил племянник, доктор Лоуренс Апджон.
Премия с условием
Перед смертью Апджон позаботился и о своих работниках. Он отложил пакет акций компании на ежегодные премии сотрудникам за особые заслуги. Бывшие работники фирмы потом вспоминали эту награду как вершину карьеры: получить её считалось большой честью.
В условиях фонда было одно любопытное правило. Премии полагалось вручать, пока существует сама компания. А если её не станет, деньги должны были перейти тому самому городскому фонду, с которого Апджон начинал свою тысячу долларов в 1925 году.
Компания пережила своего основателя больше чем на шестьдесят лет. Потом начались слияния, и вопрос, существует ли ещё «та самая» фирма, дошёл до юристов. Спор тянулся долго и закончился мировым соглашением в 2013 году. К тому времени фонд премий вырос до 44 миллионов долларов. Его разделили: 23 миллиона получил Общественный фонд Каламазу, и это стал самый крупный подарок за всю его историю, а на остальные деньги премии Апджона вручают и дальше.
Выходит, скромная тысяча долларов 1925 года через восемьдесят восемь лет встретилась с его же акциями. Доктор, который не любил лекарств, проходящих впустую, и с деньгами распорядился так, чтобы они не пропали.
Что было дальше
Фирма, начавшаяся с чердака в Гастингсе, стала одной из заметных фармацевтических компаний Америки. Своё имя она носила до 1995 года, когда объединилась со шведской компанией Pharmacia. Потом были новые слияния, и в 2003 году эта линия оказалась в составе Pfizer. Брук-Лодж компания выкупила у наследников в 1956 году и долго держала там конференц-центр, куда съезжались врачи и сотрудники. В 2000 году усадьбу передали Мичиганскому государственному университету, а в конце 2009-го конференц-отель закрылся.
Всё, что сделало его фамилию известной, началось с простого раздражения. Сельский доктор видел, что лекарство проходит сквозь больного впустую, и не захотел с этим мириться. Решение он нашёл не в лаборатории, а на собственном чердаке, с вращающимся тазом и порошком. А чтобы убедить коллег, понадобились не громкие слова, а дощечка и молоток.
Он мог бы остаться просто хорошим врачом маленького городка. Вместо этого он оставил после себя фирму, фонд, институт, парк и сад, где каждую весну распускаются пионы, многие из которых больше нигде не найти.
Фото: Mbcorcoran / Upjohn Company Collection (собрание Дональда Рида Парфета, Каламазу), Wikimedia Commons, лицензия CC BY-SA 4.0; кадрировано.
