В конце 1850-х годов доктора осмотрели худого, нервного шляпника, которому не было и тридцати, и произнесли слово, которое тогда звучало как приговор: чахотка. По словам биографа, дней ему на земле, как считали врачи, оставалось немного.
Этот человек прожил ещё почти полвека. Он успел потерять всё на кирпичном заводе у реки, пешком дойти до золотых приисков у подножия Скалистых гор, вернуться на восток с сотней долларов и построить в Филадельфии самую большую шляпную фабрику своего времени. А его фамилию американцы до сих пор произносят вместо слов «ковбойская шляпа».
Звали его Джон Баттерсон Стетсон.
Сын шляпника из Ориндж
Он родился 5 мая 1830 года в городке Ориндж, штат Нью-Джерси. Семья была большая: Джон был одним из двенадцати детей, а по другим данным, двенадцатым из тринадцати. Отец, Стивен Стетсон, держал шляпную мастерскую. Мать звали Сьюзен, в девичестве Баттерсон, и её фамилия досталась сыну вторым именем.
В школу мальчик не ходил ни одного дня. Так пишет американский публицист Элберт Хаббард, выпустивший в 1911 году небольшую книжку о жизни Стетсона, и это же повторяют современные справочники. У шляпников тогда считалось, что грамота сверх ремесла ни к чему. Читать и писать сына научила мать, а ремеслу отец.
Ремесло было старое. Мех кроликов, бобров и ондатр срезали со шкурок, взбивали, мочили в горячей воде и валяли, пока он не схватывался в плотный войлок. Тот же принцип, на котором в русских деревнях катали валенки. Из войлока на болванках тянули шляпы.
Хаббард рассказывает и об отце, хотя историю эту стоит читать как семейное предание. Стивен Стетсон работал от зари до зари, копил и к пятидесяти годам будто бы собрал пятьдесят тысяч долларов, по тем временам большие деньги. Потом решил, что пора отдыхать, продал дело и вложил сбережения в то, в чём не разбирался. Деньги растаяли.
Мастерскую подхватили старшие сыновья. Джон, один из младших, работал у брата подённо: делал шляпы, учил подмастерьев, продавал товар и закупал сырьё. Прибыль, если верить Хаббарду, забирал себе брат. Со временем братья разошлись, и Джон стал присматриваться к собственному делу.
Тут и прозвучало слово «чахотка».
Если умирать, то на Западе
Туберкулёз в середине XIX века лечить не умели. Врачи советовали больным свежий воздух и сухой климат, а дальше как повезёт. Стетсон, худой, лёгкий, беспокойный, был, по выражению Хаббарда, из тех людей, что «либо сгорают быстро, либо живут долго».
Он рассудил так: в душной мастерской, над паром и мехом, ему точно не выжить. Значит, надо уходить на воздух. И раз уж смерть близко, хорошо бы перед ней увидеть Запад, о котором столько говорили.
Западом в конце 1850-х считался ещё Иллинойс. Прерии там только начинали распахивать, и над свежей пашней стояла сырость, от которой переселенцы мучились лихорадкой. Стетсона трясло то в жару, то в ознобе. Но назад он не повернул. Хаббард передаёт его тогдашнюю мысль так: если уж умирать, то умирать на Западе.
Он перебрался через Миссисипи и добрался до Сент-Джозефа в штате Миссури. Городок стоял на самой границе обжитых земель, на берегу реки Миссури. Здесь снаряжались обозы и отряды, уходившие дальше в прерии и к горам. Именно отсюда в 1860 году поскакали первые всадники «Пони-экспресса».
Полмиллиона сырых кирпичей
В Сент-Джозефе Стетсон нанялся на кирпичный завод. Глины вокруг было сколько угодно, дров тоже. Город рос, кирпич был нужен всем. Скоро приезжий с больными лёгкими стал на заводе управляющим, а потом выкупил долю и сделался совладельцем. Всё, что зарабатывал, он вкладывал обратно в дело.
Завод стоял на самом берегу Миссури. За два года работы, как пишет Хаббард, у Стетсона накопилось около полумиллиона кирпичей, сформованных и уложенных в печи. Арки были сложены, дрова заложены, огонь разведён.
И тут река пошла вверх.
Миссури славится своим нравом. Вода поднималась и поднималась, пока не выгнала с завода истопников. Потом она залила печи, погасила огонь, подмыла арки. Необожжённый кирпич раскис, осел и превратился в кучу грязи, которую жёлтая речная вода растворила и унесла вниз по течению. Два года работы ушли за несколько дней.
Биограф уверяет, что Стетсон смотрел на это с холма и сказал: «Пусть уходит! Не я первый нажил состояние и потерял его».
Ему было около тридцати. Ни денег, ни дела, ни здоровья.
Пешком к Пайкс-Пику
В те годы на всём Среднем Западе говорили о золоте. В горах Колорадо, у подножия вершины Пайкс-Пик, нашли россыпи, и туда потянулись тысячи людей. Сент-Джозеф был одной из точек, откуда они уходили.
Несколько молодых людей, дюжина или около того, собирались идти к приискам. Позвали и Стетсона. Он согласился. До Пайкс-Пика, по подсчёту Хаббарда, было семьсот пятьдесят миль, это около тысячи двухсот километров. Шли пешком.
Багаж у Стетсона был такой: одежда, что на нём, ружьё и топорик. У остальных примерно то же. Если бы он умер по дороге, рассуждает биограф, его бы просто похоронили в неглубокой могиле у тропы, и обузой он никому бы не стал.
Но вышло наоборот. Был июнь. Трава в прериях стояла по плечо, над озерками кружили стаи диких уток, на пригорках токовали луговые тетерева. Целыми днями под открытым небом, в ветер и в жару, с понятной целью впереди. Хаббард пишет, что с каждой неделей пути здоровье и бодрость возвращались к Стетсону.
Хуже было по ночам. В прериях налетали грозы, ливни шли стеной, а укрыться было негде. Путники сшивали между собой шкуры подстреленных зверьков, кроликов, ондатр, бобров, койотов, и залезали под них. Выделывать шкуры никто не умел. Сырые шкуры летом быстро начинали пахнуть так, что утром их выбрасывали и надеялись, что новой грозы не будет.
Ткань без станка
Дальше начинается история, которую рассказывают почти во всех биографиях Стетсона и в истории самой марки. Правда, честнее подать её как легенду. Сам Хаббард оговаривается: историю ему пересказали как быль, но когда он однажды спросил о ней самого Стетсона, тот только рассмеялся и посоветовал не верить и половине того, что о нём болтают. Хаббард всё равно решил её записать.
Однажды путники сидели у ручья, опустив ноги в воду, и разговор зашёл о палатках. Один из компании уверенно заявил, что ткань бывает только тканая. Без станка, мол, никакой ткани не сделаешь.
Стетсон возразил: есть и другой способ. Его подняли на смех и записали в теоретики.
Тогда он подобрал выброшенные шкурки, наточил топорик о камень и срезал с них мех. Вырезал из гибкой молодой ветки лучок, а тетиву сделал из полоски шкуры. Таким лучком старые шляпники взбивали мех: дёргаешь тетиву, она гудит, и мех поднимается лёгким облачком. В русских деревнях шерстобиты точно так же взбивали шерсть для валенок. Работа тонкая, Хаббард сравнивает её с игрой на скрипке.
Мех висел в воздухе и понемногу оседал ровным слоем. Стетсон набрал в рот воды и мелкими брызгами смочил его. Получился тонкий влажный пласт, похожий на мокрую бумагу. У костра как раз кипел котелок. Стетсон окунал пласт в кипяток, мял его руками, снова окунал. Мех садился, волоски цеплялись друг за друга, и скоро у него в руках было маленькое одеяльце из плотного войлока.
Спор закончился сам собой. Если верить легенде, товарищи тут же принялись охотиться на зайцев, бобров и всё, что носило мех, и под присмотром Стетсона наделали войлочных палаток, которые не пропускали воду.
А потом он, чтобы позабавить компанию, свалял себе шляпу. Большую, с широкими полями и высокой тульей. Она защищала от ветра, от дождя и от палящего солнца прерий. Выглядела она, по словам Хаббарда, живописно. Одни поглядывали на неё с завистью, другие с насмешкой.
Насмешки стихли, когда мимо проезжал погонщик волов на мексиканском седле, отделанном серебром. Он долго разглядывал шляпу и наконец предложил за неё золотую монету в пять долларов. Стетсон шляпу продал.
Хаббард называет её первой настоящей шляпой Стетсона, сделанной и проданной. Тогда никто, включая самого шляпника, не подумал, что из этой сделки у костра вырастет дело на весь мир.
Сто долларов и комната на углу
До приисков компания дошла. А там выяснилось то, что Хаббард формулирует просто: жизнь есть жизнь, куда бы ты ни пошёл, и с собой у тебя только то, что ты принёс. Немногие старатели разбогатели. Кто-то остался лежать у дороги, кто-то в забоях, большинство спускало намытое за картами.
Стетсон проработал на приисках около года. Богатства не нажил. Зато, как сходятся источники, вернул себе здоровье. Худой беглец от чахотки стал, по словам биографа, «большим и сильным».
И он решил возвращаться на восток. Не домой, в Нью-Джерси, а в Филадельфию, большой промышленный город. Делать он умел одно: валять войлок и шить шляпы. С этим и поехал.
В Филадельфии, по самой известной версии, у него оставалось сто долларов. На них он купил инструмент и снял маленькую комнату на углу Седьмой улицы и Коллоухилл-стрит. Есть и другая версия, её приводят краеведы и блог самой фирмы: на первую мастерскую он занял шестьдесят долларов у сестры. Сходятся все в главном. Шёл 1865 год, Стетсону было около тридцати пяти, и начинал он почти с нуля.
Для начала хватало десяти долларов на мех. Стетсон делал шляпы того фасона, что был в моде, и разносил их по лавкам, по одной, по три, по полдюжины. Но скоро понял: если шить то же, что и все, он так и останется одним из сотни мелких мастеров.
Он стал придумывать своё. Делал шляпу чуть иначе, надевал её и шёл по торговцам: вот, могу сделать такую же. Торговцы только пожимали плечами. Моду, говорили они, привозят из-за океана, а не выдумывают на Коллоухилл-стрит. Он возвращался в мастерскую, подкручивал поля, менял тулью и шёл снова.
Однажды он вышел в шляпе из самого тонкого и мягкого фетра, какой только смог сделать. Обычная фетровая шляпа весила от двух до четырёх унций, эта весила две, около шестидесяти граммов. Хаббард с удовольствием описывает, как Стетсон лихо подкрутил усы, сдвинул шляпу набок и вошёл в лавку щёголем. Покупатель, стоявший у прилавка, увидел шляпу и купил её прямо с головы мастера. Торговец тут же заказал дюжину.
Это был первый заказ на целую дюжину. До него Стетсон обивал пороги полгода.
Работа появилась, но жил он впритык. Больше двух долларов за шляпу покупатели платить не хотели. Каждое утро понедельника Стетсон покупал мех на десять долларов, и грузчик-ирландец втаскивал тюк по скрипучей лестнице. Почта за неделю приносила ровно столько денег, чтобы за этот тюк расплатиться.
Хаббард рассказывает историю об одном таком понедельнике. Стетсон вскрыл последнее письмо и понял, что денег на мех нет. А грузчик с тачкой уже был в пути. Стетсон слышал, как он поднимается по лестнице, видел, как входит с тюком на плечах. Тюк упал на пол, подняв облако пыли.
— Хозяин велел передать, чтоб вы не беспокоились насчёт денег неделю-другую. Как вам удобно, — сказал ирландец и ушёл вниз.
По словам биографа, Стетсон сидел онемев, и по щекам у него текли слёзы. С того дня он до конца жизни верил, что судьба на его стороне.
«Хозяин равнин»
Через несколько дней, пишет Хаббард, ему пришла в голову мысль, на которую до него не решался ни один шляпник. Перед глазами встал тот самый погонщик волов, отдавший пять долларов золотом за шляпу, сваленную у костра.
Зачем торговаться с филадельфийскими лавочниками за каждые два доллара? На Западе есть люди, которым нужна большая, прочная, заметная шляпа. Скотоводы, пастухи, погонщики. Разбогатевших скотопромышленников Хаббард называет «королями скота».
Стетсон раздобыл список торговцев одеждой и шляпами во всех городах и городках Юго-Запада. Потратил на материал все деньги, какие были, и залез в долги до последнего предела. Сделал большие шляпы натурального цвета, с полями в четыре дюйма и тульей в четыре дюйма, это около десяти сантиметров, и с простым ремешком вместо ленты. Назвал фасон «Хозяин равнин», по-английски Boss of the Plains.
Каждому торговцу из списка ушла по почте или курьерской доставкой одна шляпа-образец и письмо: не закажете ли дюжину?
Это могло его либо поднять, либо разорить окончательно.
Две недели он ждал, что вернётся с Запада: шляпы или заказы.
Вернулись заказы. Торговцы писали: «Пришлите дюжину таких же, как образец». Некоторые сразу вкладывали в конверт деньги и просили выполнить их заказ первым. Стетсон понял намёк и стал рассылать новые образцы с припиской: кто хочет получить шляпы с обратной почтой, пусть платит вперёд.
«Хозяин равнин» пошёл в трёх вариантах. Простой фетр продавался по пять долларов, тонкий по десять, а шляпа из чистого бобра или нутрии стоила до тридцати. Цену Стетсон держал твёрдо. Хаббард пишет, что он одним из первых среди шляпников ввёл единую цену и отказывался работать с торговцами, которые сбивали её. Скидок не получал никто, даже в самые трудные для фирмы времена.
Фасон, у которого был высокий купол без заломов и широкие ровные поля, понравился тем, кто проводил жизнь в седле. Справочники называют его прообразом всех последующих ковбойских шляп.
Фабрика в чистом поле
Меньше чем через год, по словам Хаббарда, Стетсон бросил местную филадельфийскую торговлю целиком и ради экономии переехал далеко от делового центра, на угол Четвёртой улицы и Монтгомери-авеню, за три мили от прежней комнаты. Знающие люди качали головами: так далеко от города дела не делаются, да и земля столько не стоит. Прошли годы, и город дорос до фабрики и обошёл её со всех сторон.
Первый фабричный корпус был трёхэтажный, сто футов в длину и тридцать в ширину, около тридцати метров на девять. Для маленького дела он казался слишком большим. Потом корпусов стало двадцать пять, и стояли они на участке в девять акров, это почти четыре гектара. В 1891 году фирму преобразовали в акционерную компанию.
На ленте каждой шляпы золотом тиснили его фамилию. Отсюда и пошло: покупатели стали звать их просто «стетсонами». Потом появились и другие модели, например «Карлсбад» с продольной вмятиной спереди. Ко времени смерти хозяина фабрика, по разным оценкам, выпускала около двух миллионов шляп в год.
Мастера, которые исчезали до среды
С людьми у Стетсона была отдельная история. Шляпники того времени славились как народ ненадёжный. Хаббард пишет, что старый мастер работал, когда ему хотелось, а хотелось нечасто. Получив в субботу расчёт, он мог не появиться в мастерской до вторника или среды, а потом ещё полдня приходил в себя. Бродячий шляпник с котомкой был фигурой привычной.
Стетсон решил, что такого мастера можно переделать, если дать ему причину держаться за место.
Ученикам он платил по два доллара в неделю и обещал за каждую отработанную неделю ещё по доллару, если парень доучится до конца срока. Условия были строгие: в договоре ученика стояли запреты на азартные игры и на женитьбу до окончания учёбы.
На Рождество мастерам объявляли премию, которую выплатят на следующее Рождество тем, кто проработает год честно и без прогулов. В первый год премию заработали немногие. Тогда её увеличили и распространили на другие цеха. К 1911 году, по словам Хаббарда, в некоторых цехах она доходила до двадцати процентов годового заработка. На рождественском празднике женщины получали конфеты и перчатки, женатые мужчины индейку, а холостые новую шляпу.
Рабочие копили на дома, и при фабрике появилось строительное и ссудное общество. Через него больше тысячи работников купили собственные дома. Стетсон, который всю жизнь помнил свою чахотку, любил свет и солнце и советовал рабочим строиться окнами на юг и на восток.
Больницу он, по рассказу Хаббарда, завёл почти случайно. Сам он был слишком занят, чтобы ходить к врачу, и доктор приходил к нему в контору. Стетсон начал приводить к нему заодно и рабочих, которым нужна была помощь. Потом пришлось звать специалистов, потом его контора превратилась в приёмную. В конце концов он построил больницу и сделал её бесплатной не только для своих, но и для всех жителей округи. При фабрике были ещё библиотека, зубной кабинет, зрительный зал и спортивные площадки, а в воскресной школе и детском саду на территории фабрики занимались больше двух тысяч детей рабочих.
Историки не рисуют это одной розовой краской. Забота, пишут они, заодно поднимала выработку и прибыль и удерживала мастеров от профсоюзов. Но и рабочие держались за место. Хаббард, бывавший на фабрике, разговаривал там с мастером, который проработал у Стетсона почти сорок лет.
Хаббард записал и такую историю. У Стетсона завёлся обычай: когда в семье рабочего рождался ребёнок, хозяин посылал поздравление и деньги. А когда малышу исполнялся год, мать приносила его на фабрику показать хозяину, и тот выходил в коридор, жал ей руку и давал доллар. Однажды, минут через пятнадцать после очередной мамы с младенцем в шали, пришла ещё одна, с очень похожим младенцем. Стетсон присмотрелся и спросил, не была ли она у него недавно. Женщина призналась, что ребёнка одолжила у соседки.
Стетсон рассмеялся, пожал ей руку и всё-таки дал доллар.
— Ступайте, а в следующий раз приносите своего, — сказал он, если верить биографу.
Город, который назвал университет его именем
В середине 1880-х годов Стетсон впервые приехал во Флориду, в городок Деланд. Его основал Генри Деланд, предприниматель из штата Нью-Йорк. В 1876 году он приехал во Флориду посмотреть края, нашёл на этом месте единственный дом и скупил вокруг землю. Потом открыл в городке школу, затем академию, которая в 1887 году получила статус университета, и искал, кто поможет всё это содержать. Стетсон откликнулся сразу и щедро.
Дальше, как сказано в каталоге самого университета за 1907 год, имя учебного заведения поменяли в 1889 году по предложению Деланда. Стетсон против этого возражал. Возражения не помогли: Университет Деланда стал Университетом Джона Б. Стетсона. По подсчётам того же каталога, за девятнадцать лет он отдал университету четыреста тысяч долларов, а за три дня до смерти согласился дать ещё сто тысяч. В 1900 году в университете открылась первая в штате Флорида юридическая школа.
Зимы Стетсон проводил в Деланде. Там он выстроил большой дом, где смешались готика, тюдоровский стиль и мавританские мотивы. Дом стоит до сих пор. В Филадельфии он помогал университету Темпл, приютам для бездомных и больницам.
В 1884 году Стетсон женился во второй раз, на молодой Саре Элизабет Шиндлер. У них родились сыновья.
Умер Джон Баттерсон Стетсон 18 февраля 1906 года в своём доме в Деланде. Ему было семьдесят пять. От того дня, когда врачи сказали «чахотка», прошло почти полвека.
Шляпа, которая пережила фабрику
Фирму после его смерти возглавил Джеймс Хауэлл Каммингс. Он пришёл к Стетсону мальчиком на побегушках в пятнадцать лет, потом стал конторщиком, секретарём компании и правой рукой хозяина. При нём дело выросло ещё вдвое. В 1915 году на фабрике работали около пяти тысяч четырёхсот человек и выпускали больше трёх миллионов шляп в год.
Шляпы Стетсона носили Буффало Билл и Уилл Роджерс, звезда немых вестернов Том Микс и экранный Одинокий рейнджер. Слово «стетсон» стало в английском почти нарицательным для широкополой ковбойской шляпы.
Огромная филадельфийская фабрика пережила своего хозяина на шестьдесят с лишним лет. В 1960-х продажи шляп упали, на рубеже 1970-х производство в Филадельфии остановили, корпуса закрыли. Но марка не умерла. Шляпы под именем Стетсона делают и сегодня, теперь в Техасе. А к 160-летию фирмы на её сайте появилась модель The Boss 1865, сделанная по мотивам того самого «Хозяина равнин».
Фотография, которую университет в Деланде поставил в начало своего каталога через год после смерти основателя, показывает седого старика с белой бородой в резном кресле. Глядя на неё, трудно поверить, что этому человеку, когда-то худому и кашляющему, врачи не обещали долгой жизни. Он ушёл на Запад, чтобы успеть его увидеть, пешком дошёл до гор, свалял у костра шляпу и продал её за пять долларов золотом. С неё всё и началось.
