Вторую скважину буровики из города подняли в пятницу, в половине пятого. Бригадир, крепкий мужик в оранжевом комбинезоне, вытер руки ветошью, заглянул в обсадную трубу, посветил туда фонариком и долго молчал. Потом сказал одно слово:
— Сухо.
Максим Рукавишников стоял рядом с телефоном в руке. На экране был открыт калькулятор. Двенадцать лет Максим продаёт стройматериалы, газобетон, плитку, щебень любой фракции, и за эти годы привык считать раньше, чем думать.
Первую скважину ему бурили в мае. Сорок один метр, по три тысячи за метр, сто двадцать три тысячи. Сухо. Вторую сейчас, в конце сентября, в двадцати шагах от первой, поглубже. Пятьдесят шесть метров, сто шестьдесят восемь тысяч. Тоже сухо.
Максим сложил: двести девяносто одна тысяча. Потом из чистого любопытства разделил эту сумму на количество литров воды, которое за неё получил. Калькулятор подумал и написал: «Ошибка».
Максим посмотрел на экран и впервые в жизни с калькулятором согласился.
— Геология, — сказал бригадир, сворачивая шланги. — Бывает. Глина да известняк, а линзы нет. Мы ж не видим, что внизу. Мы только бурим.
Спорить тут было не о чем. Буровики честно отработали оба раза и честно развели руками. Максим перевёл деньги и пожал бригадиру руку.
Над участком висела тишина. Из земли торчали две трубы с пластиковыми заглушками, как два памятника неизвестно чему.
Дом Рукавишниковы построили в прошлом году, на самом краю посёлка. Дальше их забора уже ничего не было: луг, за лугом низинка, по низинке канава, а вдоль канавы густой ольшаник. Дом двухэтажный, светлый, с панорамным окном на луг, из газобетона, который Максим брал на своём складе по своей цене и очень этим гордился. Воды в доме не было.
Пока воду возили в бутылях из райцентра, а на полив брали шлангом у соседа через дорогу. Сосед, пасечник на пенсии, давал воду охотно, но каждый раз говорил одну и ту же фразу: «Свою бы вам, ребята. Своя вода слаще».
Своя вода не давалась.
Алина Рукавишникова вышла на крыльцо в домашней кофте, обняла себя за плечи и посмотрела на две трубы. Ей тридцать три, она стоматолог в райцентре и умеет говорить спокойным голосом, когда пациенту страшно. Тем же голосом она сказала мужу:
— Ну что, Максим Сергеевич. Будем третью?
— Третью, — сказал Максим. — Конечно. Давай сразу четвёртую. Оптом дешевле.
Он сел на ступеньку рядом с ней и снова открыл калькулятор, как будто там мог появиться другой ответ.
Через забор перегнулся сосед-пасечник. Он видел всё с самого обеда со своей лавки у ульев.
— Сухо? — спросил сосед.
— Сухо, — ответил Максим.
— Пименова зови, — сказал сосед. — Гордея Ильича. Он тут полрайона колодцами обеспечил. Мне в девяносто восьмом копал, до сих пор пью. Он воду лозой ищет.
— Чем? — переспросил Максим.
— Лозой. Ивовой. Рогулька такая. Идёт по участку, а она в руках сама вниз клюёт.
Максим засмеялся. Не обидно, скорее устало, как смеются над рекламой средства «от всех болезней».
— Шаманство, — сказал он. — Это называется идеомоторный акт. Человек сам незаметно поворачивает кисти и сам же удивляется. Я читал.
— Читал, — кивнул сосед. — А у Пименова за сорок пять лет ни одного сухого колодца. Ты вот читал, а у тебя две трубы.
Сосед ушёл к ульям. Максим остался сидеть с открытым ртом и закрытым калькулятором.
Участок у Рукавишниковых был со странностями, и каждую Максим уже пытался победить.
Странность первая. В дальнем углу, у самого забора, всё лето лезла какая-то трава, похожая на маленькие ёлочки. Жёсткая, ребристая, ярко-зелёная. Максим косил её триммером каждые две недели, и ёлочки каждый раз вылезали обратно. Он даже купил в своём магазине средство от сорняков, самое дорогое. Ёлочкам понравилось.
Странность вторая. Ольшаник у канавы закрывал вид из панорамного окна. Максим собирался его вырубить, но всё руки не доходили.
Странность третья, самая обидная. Весной, когда снег ещё лежал по всему участку, в одном месте, ближе к лугу, он сошёл недели на две раньше. Там вытаяла проплешина, потом встала лужа и простояла до середины мая. Именно это место Максим выбрал под парковку. Логика железная: земля там всё равно сырая, так пусть хоть машины стоят. Он вбил колышки, натянул между ними шнурок и заказал со склада двенадцать кубов гранитного щебня.
Вечером Алина мыла посуду и долго молчала. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Позвони ему.
— Кому? — спросил Максим, хотя прекрасно знал кому.
— Пименову. С лозой.
— Алин. — Максим отложил телефон. — Двести девяносто одна тысяча. Мы отдали их науке. Геологам, буровой установке, обсадным трубам. Наука сказала: воды нет. А ты хочешь позвать шамана с веточкой.
— Наука у нас уже сделала две дырки в земле, — спокойно ответила Алина и поставила на полку ковшик, которым черпала воду из бутыли. — Пусть шаман сделает третью. Но с водой.
Максим открыл рот и закрыл. Двенадцать лет работы с покупателями научили его: когда человек говорит таким спокойным голосом, спорить бесполезно, можно только оформлять заказ.
Пименов ответил с первого гудка, выслушал и спросил только одно:
— Где участок? С краю?
— С самого краю, — сказал Максим. — Дальше луг.
— Луг это хорошо, — сказал Пименов. — В субботу буду. С утра.
— Во сколько?
— С утра, — повторил Пименов и положил трубку.
«С утра» у Пименова означало шесть.
В субботу в семь Максима разбудил стук в калитку. Он вышел на крыльцо в трениках и куртке на голое тело, злой и сонный, и увидел за забором старика. Над лугом лежал густой молочный туман, и старик стоял в нём по пояс, как в реке.
— Давно стоите? — спросил Максим.
— С часок, — ответил старик. — Ты спи, спи. Я пока воздухом подышал.
Гордею Ильичу Пименову семьдесят один год. Сорок пять из них он копает колодцы по всему району. Сухой, жилистый, весь как будто свитый из корней, лицо тёмное от загара, который не сходит даже зимой. Брезентовая куртка, выцветшая до цвета песка, кепка с обвисшим козырьком. У забора стоял старый мотороллер с кузовом, в кузове лопата с отполированным до блеска черенком и моток верёвки.
— А почему так рано? — Максим зевнул. — Договаривались же с утра.
— Так это и есть утро, — удивился Пименов. — Земля с утра разговорчивая. Днём её солнце сушит, она и молчит.
Максим хотел сказать, что земля не разговаривает, но вышла Алина, уже одетая, с двумя кружками горячего чая, и Пименов снял кепку.
— Хозяйка, — сказал он с уважением. — Вот это дело. Чай с утра человеку как смазка.
За чаем Пименов задавал вопросы, вроде бы между делом, глядя в кружку. Где бурили. Сколько метров. Что шло в шламе. Максим отвечал коротко и с раздражением: человек пришёл искать воду, а расспрашивает, как следователь.
— А снег весной где раньше всего сошёл? — спросил вдруг Пименов.
— Да вон там. — Максим махнул рукой на колышки со шнурком. — Где я парковку делаю. Там вечно сыро, лужа до мая стоит. Потому и парковка. Щебнем засыплю, и всё.
Пименов кивнул и ничего не сказал. Отхлебнул чаю. Посмотрел на дальний угол у забора, где ёлочки после недавнего покоса торчали свежими зелёными щётками. Посмотрел на ольшаник у канавы. И опять ничего не сказал.
Потом он допил чай, поставил кружку на перила и пошёл к канаве. Там, на краю участка, росла старая ива. Пименов достал из кармана складной нож, долго выбирал ветку, срезал одну, рогатую, с двумя длинными гибкими концами и коротким черенком, и аккуратно счистил с неё листья.
— А что, своей нет? — спросил Максим. — Я думал, у вас инструмент. Фамильный.
— Своя у меня дома висит, — сказал Пименов. — Но на чужом участке лучше хозяйская. Хозяйская ива честнее. Она свою землю знает.
Алина спрятала улыбку в кружку. Максим включил на телефоне замедленную съёмку: он снимет всё, потом посмотрит покадрово и найдёт момент, где старик поворачивает кисти.
— Снимай, снимай, — разрешил Пименов, не оборачиваясь. — На память.
Он взял лозу за оба конца, развернул ладонями вверх, так что черенок смотрел вперёд, чуть выше пояса, и пошёл по участку. Шёл медленно, мелкими шагами, как по тонкому льду. Максим шёл следом с телефоном на вытянутой руке, Алина за Максимом с кружкой. Сосед-пасечник смотрел из-за забора с таким лицом, будто купил билет в первый ряд.
У крыльца лоза молчала. Вдоль стены дома молчала. У двух белых труб с заглушками молчала так выразительно, что Максим не выдержал:
— Ну?
— Тут сухо, — сказал Пименов. — Это я тебе и без лозы скажу. Вон, у тебя тут две трубы торчат, они и говорят.
Сосед за забором хрюкнул.
Потом Пименов развернулся и пошёл в сторону луга, где туман уже начал редеть над мокрой от росы травой.
Колышки стояли в ряд, шнурок между ними был натянут как струна. Пименов переступил через шнурок. Сделал шаг, второй, третий.
И лоза нырнула.
Не качнулась, не дрогнула, а именно нырнула. Резко, вниз, как поплавок, когда клюёт крупная рыба. Черенок ткнулся почти в землю, и было видно, как у старика побелели костяшки пальцев: держал он лозу крепко, а она всё равно вывернулась.
Пименов постоял. Отошёл на два шага назад. Лоза поднялась. Снова шагнул вперёд. Лоза снова клюнула вниз, в ту же точку.
— Тут, — сказал Пименов и каблуком сапога отметил в траве ямку. — Тут копать будем.
Максим опустил телефон. Посмотрел на ямку. Посмотрел на колышки.
Ямка была ровно посередине его парковки, между первым и вторым машиноместом.
— Нет, — сказал Максим. — Нет-нет-нет. Гордей Ильич, тут парковка.
— Была, — согласился Пименов.
— Есть! Тут навес на две машины. Тут щебень, двенадцать кубов, уже оплачены. Давайте вы ещё раз пройдёте у крыльца. Там удобнее, трубу тянуть недалеко.
— У крыльца я прошёл, — сказал Пименов. — Там молчит.
— Ну пройдите медленнее!
Пименов посмотрел на него с интересом, как на редкую птицу.
— Машина воду не пьёт, — сказал он. — Машину ты куда хочешь поставишь. А воду куда хочешь не поставишь. Она сама себе место выбирает.
Спорили они полчаса, прямо там, у колышков, в мокрой траве.
Максим спорил как продавец: с цифрами и встречными предложениями. Он показал Пименову на телефоне геологическую карту района с водоносными горизонтами. Он четыре раза сказал слово «вероятность». Он предложил пройти с лозой ещё раз, но в обратную сторону, «для чистоты эксперимента».
Пименов спорил пословицами.
— Не всё то вода, что на карте синее, — сказал он про геологическую карту.
— Буровая хорошая машина, — сказал он про буровиков. — Только она бурит, где ей хозяин показал. Хозяин показал, где удобно. А вода лежит, где ей удобно.
— Тут бурить и не надо, — добавил он, когда Максим спросил, сколько будет стоить третья скважина. — Тут копать надо. Вода тут неглубоко, метров девять, десять. Колодец будет, из колец. Буровая такую воду проскакивает и не замечает. Как ты мою лозу.
— Девять метров, — повторил Максим и уже по привычке открыл калькулятор. — Это сколько колец?
— Десяток. Может, одиннадцать.
— А если там сухо? Мы опять закопаем в землю деньги, и я опять буду стоять и смотреть в дырку.
— Если сухо, кольца я тебе обратно вытащу и денег за работу не возьму, — спокойно сказал Пименов. — Так и запиши в свой калькулятор.
Максим замолчал. Это было неожиданно. За двенадцать лет он видел много поставщиков, и ни один не предлагал гарантию возврата на воду.
— Только одна загвоздка, — продолжил Пименов. — Напарник мой к дочке уехал, внуков нянчить, до ноября. А один я не копаю. Кто-то наверху должен ведро тянуть, кольца подавать, раствор мешать. Нанимай кого-нибудь.
— Кого я найду за два дня? — растерялся Максим.
— Тогда сам, — сказал Пименов.
Максим хотел отказаться, но вдруг подумал: если стоять наверху, он увидит всё сам. Каждое ведро, каждый метр. Никакой идеомоторики, никакого шаманства, всё на его глазах.
— Ладно, — сказал он. — Сам. Посмотрю заодно, как вы меня разводите.
— Смотри, — разрешил Пименов. — За погляд денег не берут. Сапоги резиновые есть?
Сапоги нашлись, высокие, рыбацкие, купленные три года назад для рыбалки, на которую Максим так и не съездил. На работе он взял неделю отгулов.
Пока мужчины договаривались о цене за кольцо, Алина принесла Пименову ещё чаю и присела рядом с ним на ступеньку.
— Гордей Ильич, — спросила она тихо, чтобы муж не слышал. — А правда, что первую воду из колодца пьёт хозяйка?
— Первую воду пьёт тот, кто верил, — так же тихо ответил Пименов. — Хозяин у тебя не верит. Значит, ты.
— Договорились, — сказала Алина и протянула ему руку. Пименов пожал её осторожно, двумя пальцами, как берут хрупкую чашку.
В понедельник манипулятор привёз десять бетонных колец, серых, гладких, тяжёлых. Максим молча выдернул колышки, смотал шнурок и сложил всё у гаража.
Работа шла так. Манипулятор опустил первое кольцо точно над ямкой от каблука Пименова, и старик начал копать внутри. Копал не спеша и без остановок, будто внутри у него был заведён мотор на всю жизнь. Подкапывал под кольцом по кругу, и оно под собственным весом по сантиметру оседало в землю. Когда кольцо уходило вровень с травой, Максим с Пименовым подкатывали от ворот следующее, ставили его сверху ломами и промазывали шов раствором. Так колодец рос не вверх, а вниз.
Наверху стоял ворот, деревянный барабан с ручкой. Максим крутил ручку, снизу поднималось ведро с землёй. Максим отцеплял его, высыпал в кучу, цеплял пустое и опускал вниз. Снова ручка. Снова ведро.
К обеду первого дня у него отваливались руки. К вечеру он перестал чувствовать спину. На ладонях вздулись волдыри, огромные, белые, похожие на пельмени.
Вечером Алина усадила его на кухне под лампу, достала аптечку и взяла его руку так, как привыкла брать на работе.
— Открой рот, — сказала она по привычке. Потом спохватилась. — Тьфу. Ладони покажи.
Максим показал. Алина осмотрела волдыри с профессиональным видом, обработала, заклеила пластырем и сказала:
— Жить будешь. Работать тоже. Пименов сказал, завтра с утра.
— С утра, — простонал Максим. — Это в шесть.
— В шесть, — подтвердила Алина и поцеловала его в макушку.
Каждый вечер, закончив, Пименов накрывал ствол дощатой крышкой, чтобы ночью туда не свалился ёж или соседская кошка. А на край верхнего кольца клал свою ивовую лозу. Просто клал и уходил, ничего не объясняя. Максим думал, что это какой-то ритуал. Алина думала, что старик просто забывает её забрать.
По утрам над лугом стоял туман. Он поднимался из низинки за ольшаником, полз по траве и останавливался у колодца, будто дальше ему было не надо.
На третий день Максим перестал смотреть на Пименова как на фокусника. На четвёртый перестал смотреть на часы. Руки сами знали, когда крутить, когда тормозить, когда отцеплять. Он выучил новые слова. Суглинок. Плывун. Донный фильтр. Он узнал, что раствор надо мешать до густоты сметаны и что ведро, полное мокрой глины, весит ровно столько, сколько весит совесть человека, который хотел здесь парковку.
Калькулятор он открывал по-прежнему, только теперь считал не деньги, а метры. Каждый вечер он записывал в заметки: «Кольцо пятое. Глина рыжая». «Кольцо шестое. Глина серая, мокрее». «Кольцо седьмое. Сыро. Г. И. говорит: близко».
На седьмом кольце из стенок начало сочиться. Тонко, по капле, но земля в ведре уже была не рыжая и не серая, а тёмная и тяжёлая, и пахла сыростью, как погреб.
В пятницу манипулятор привёз ещё два кольца, на случай, если вода окажется глубже. Из кабины вылез оператор, молодой парень в бейсболке, оглядел колодец, ворот, кучу глины и увидел лозу, лежащую на краю.
— Это чего? — спросил он и заржал. — Рогатка? Дед, ты воду рогаткой ищешь?
Пименов был внизу и не ответил. Ответил Максим.
Он выпрямился у ворота, вытер лоб грязной перчаткой и пошёл на парня так, как обычно шёл на покупателя, который сомневается между двумя видами плитки.
— Это не рогатка, — сказал Максим. — Это ивовая лоза. Ива хозяйская, с этого участка. У меня тут по науке две скважины пробурено, сорок один метр и пятьдесят шесть, обе сухие. А тут вон, видишь, на седьмом метре уже сочится. Ты потрогай, потрогай глину. Человек сорок пять лет копает. Ни одного сухого колодца. Не всё то вода, что на карте синее, слышал такое?
Парень в бейсболке перестал смеяться, потрогал глину, вытер руку о штаны и полез обратно в кабину. Уезжая, он ещё раз оглянулся на лозу.
Алина всё это слушала с крыльца.
— Неделю назад, — сказала она, — ты говорил то же самое. Только наоборот.
— Неделю назад у меня не было глины, — с достоинством ответил Максим. — Я опирался на данные.
Из колодца донёсся сухой короткий смешок.
В субботу утром Пименов пошёл на девятый метр.
Максим стоял у ворота и слушал лопату. За неделю он научился понимать по звуку, что там внизу. Глина отвечала лопате глухо, чавкая. Песок отвечал шорохом.
Сначала было чавканье. Потом шорох. Потом лопата звякнула обо что-то, шорох стал другим, мокрым, и вдруг внизу всё стихло.
Максим ждал. Секунду. Пять. Десять. Снизу ни лопаты, ни кряхтения, ни привычных присказок.
— Гордей Ильич? — позвал Максим и наклонился над стволом.
В колодце было темно, только далеко внизу белела кепка. Пименов стоял неподвижно, опустив голову.
Прошло ещё секунд пятнадцать, самых длинных за всю неделю. Потом снизу, гулко, как из бочки, раздалось:
— Максим, ведро не спускай. Позови жену…
Снизу подумали и добавили:
— И кружку пусть возьмёт. Уговор был.
Максим побежал. Он бежал к дому по мокрой траве в рыбацких сапогах, громко топая, и кричал «Алина!» так, что сосед-пасечник выронил рамку с сотами. Алина выскочила на крыльцо в халате, с полотенцем на голове, и Максим, задыхаясь, сказал только:
— Кружку. Он сказал, кружку.
Алина ничего не спросила. Она взяла с полки белую эмалированную кружку и пошла к колодцу.
Когда они наклонились над стволом, внизу уже было слышно. Тихий, ровный звук, будто где-то далеко закипает самовар. Вода шла через песок со дна, тонкими струйками, и в свете фонарика было видно, как она поднимается, заливая сапоги старика.
— Слышите? — сказал снизу Пименов. — Это она разговаривает. Я и замолчал, чтоб не перебивать.
Максим опустил на верёвке кружку. Пименов набрал воды прямо со дна, из-под струйки, и полез наверх по лестнице, держа кружку в одной руке и не расплескав ни капли. Вылез, сел на край верхнего кольца, перевёл дух и протянул кружку Алине.
— Тому, кто верил, — сказал он.
Вода была прозрачная, как стекло, и такая холодная, что кружка запотела. Алина сделала глоток и зажмурилась.
— Зубы ломит, — сказала она. — Это я вам как стоматолог говорю. Хорошая вода.
— Вот, — сказал Пименов. — При докторе подтверждено.
Максим допил остальное в три глотка. Сосед был прав: своя вода оказалась слаще.
А потом Максим повернулся к Пименову с глазами человека, который закрыл лучшую сделку квартала.
— Лоза! — сказал он. — Гордей Ильич, лоза! Я покадрово смотрел, там ничего не видно, она сама нырнула! Я этому, в бейсболке, так и сказал…
Пименов посмотрел на него, и в углах его глаз собрались морщинки.
— Лоза, Максим, для заказчиков, — сказал он.
— Как это?
— А так. Чтоб не спорили. — Пименов усмехнулся. — Ты вот что. Ёлочки свои в углу помнишь? Которые ты триммером гонял всё лето?
— Ну.
— Это хвощ. Хвощ корень пускает глубоко, до воды, и на сухом не живёт. У тебя хвощ в углу, а угол к низинке смотрит. Дальше. Ольха у канавы, которую ты пилить собирался. Ольха без воды под ногами не растёт, она пьёт, как ты чай. Ольшаник тянется вдоль низинки ровно к твоему забору. Дальше. Я в субботу пришёл в шесть. Час стоял у забора. Знаешь, на что смотрел?
— На туман, — медленно сказал Максим.
— На туман, — кивнул Пименов. — Туман по утрам ложится туда, где земля сырая снизу. Весь луг уже чистый, а у тебя у колышков лежит белое пятно, как молоко пролили. Ну и последнее. Где у тебя снег раньше сходит?
Максим молчал.
— Ты мне сам и сказал, — добавил Пименов. — Где снег раньше сходит, там земля снизу тёплая. Там вода близко дышит. Ты мне воду сам показал, а потом полчаса со мной спорил, что её там нет.
— А лоза? — спросил Максим уже совсем тихо. — Она же нырнула.
Пименов взял лозу с края кольца, развернул в ладонях и чуть-чуть, едва заметно, повёл кистями. Лоза послушно клюнула вниз.
— Сорок пять лет тренировки, — сказал он. — Людям, Максим, мало объяснить, им надо показать. Ты ж продавец. Ты сам знаешь: человек берёт не плитку. Человек берёт, как ты ему эту плитку показал.
Максим открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Алину. Алина смеялась, прикрывая рот полотенцем.
Пименов протянул ему лозу.
— Держи. Дарю. Тебе нужнее.
— Мне-то зачем?
— Соседи скоро придут, — сказал Пименов. — Спрашивать, как это у Рукавишникова на краю посёлка вода нашлась, когда у всех буровая не нашла. Будет чем показать.
Максим взял лозу. Подержал над открытым колодцем, ладонями вверх, как держал старик. Лоза не шевельнулась. Он подержал ещё. Ничего.
— Не работает, — сказал Максим.
— Работает, — ответил Пименов. — Только сначала сорок пять лет на туман посмотреть надо.
Они сидели втроём на краю колодца. Внизу тихо разговаривала вода. Над лугом поднимался последний туман, ольшаник у канавы стоял весь в каплях, а в углу у забора упрямо зеленели свежие ёлочки хвоща.
Максим по привычке открыл калькулятор и начал считать вслух: две скважины, одиннадцать колец, неделя отгулов, пачка пластыря. Алина забрала у него телефон и положила себе в карман халата.
— А парковку где делать будешь, менеджер? — спросил Пименов.
Максим посмотрел на лозу в руке, потом на участок.
— А это я сейчас у лозы спрошу, — сказал он.
Пименов засмеялся первый раз за всю неделю, громко, в голос, так что сосед-пасечник за забором опять уронил рамку.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
