Красный карандаш у Инны Георгиевны Сухаревой заточен так, что им можно проколоть лист насквозь. Точит она его ножом, а не точилкой. Точилка, по её словам, грызёт, а нож снимает стружку честно. Тридцать лет Инна Георгиевна проработала корректором в районной типографии, и за эти годы в райцентре привыкли к простому правилу: если в газете вылезла опечатка, значит, Сухарева была в отпуске.
Типографию закрыли двенадцать лет назад, газету с тех пор печатают в области. Редакция «Луговых вестей» осталась в райцентре, на втором этаже над аптекой, а вместе с типографией из газеты потихоньку ушёл порядок. Кроссворд тогда покупали у областного агентства, он приходил готовым, и однажды столица Австралии не влезла в отведённые ей клетки. Редактору звонили до понедельника.
Редактор, человек мягкий и вечно простуженный, пришёл к Инне Георгиевне домой с коробкой зефира и спросил, не возьмётся ли она.
— Я кроссворды не составляю, — сказала Инна Георгиевна. — Я их правлю.
— Вот и правьте с нуля, — попросил редактор и подвинул к ней зефир.
С тех пор прошло одиннадцать лет. Каждую пятницу на последней странице «Луговых вестей» выходил её кроссворд с подписью «Составитель И. Сухарева». Сетку она чертила простым карандашом в тетради в клетку. Слова подбирала по трём словарям, которые жили у неё на подоконнике между геранью и кактусом: орфографическому, энциклопедическому девяносто первого года и обратному, где слова стоят по алфавиту последних букв, будто их читают с конца. Готовый кроссворд проверяла трижды. В среду, в четверг и ещё раз в пятницу утром, уже в напечатанной газете, хотя исправить там было ничего нельзя.
Исправлять и не приходилось. За одиннадцать лет вышло больше пятисот кроссвордов, и ни под одним не появилось поправки. Читатели ругались, но по другому поводу. Письма в редакцию приходили такие: «Инна Георгиевна, вы издеваетесь», «Кто такой Гей-Люссак и почему в нём девять букв?», «Разгадывали всей семьёй до воскресенья, бабушка обиделась и ушла к соседке». Эти письма Инна Георгиевна хранила в отдельной картонной папке и подписала её коротко: «Трудно. Ошибок нет».
Редактор называл её кроссворд «несгораемым шкафом». За одиннадцать лет, говорил он, ни одной претензии по существу. Только по нервам.
Открытка пришла в середине сентября, в среду, с обычной почтой. Редактор вынул её из пачки, повертел в руках и молча положил перед Инной Георгиевной. Так кладут перед человеком градусник, когда сами боятся на него смотреть.
На открытке был снеговик в красном шарфе и золотая надпись «С Новым годом!». На дворе стояло шестнадцатое сентября, за окном редакции желтели тополя. На обороте ровным почерком, где каждая буква стояла отдельно, будто её вписывали в клеточку, было написано:
«Разгадал за 14 минут. 7 по горизонтали, „Приток Оби, 4 буквы“: ответов два, Томь и Кеть. Пересечение у вас только по последней букве, а она у обеих мягкий знак. С. Анисимов, д. Сосновка».
Сначала Инну Георгиевну задели минуты. Четырнадцать. Люди до воскресенья сидели, бабушки уходили к соседкам, а тут четырнадцать, и записано так аккуратно, словно в квитанции за свет. Потом она сняла с редакционной полки атлас, нашла Обь и повела карандашом вверх по течению. Томь впадала справа. Кеть тоже впадала справа. Обе по четыре буквы, обе кончаются на мягкий знак.
Она развернула пятничный номер. Седьмое по горизонтали пересекалось только с третьим по вертикали, и только в последней клетке.
Инна Георгиевна просидела над газетой минут десять, не шевелясь. Так сидят над разбитой чашкой из сервиза, который собирали всю жизнь по одной штуке.
— Да кто это заметит, Инна Георгиевна, — сказал редактор, чтобы хоть что-то сказать. — Один человек из Сосновки.
— Он заметил, — ответила она. — Значит, уже заметили.
Поправку она написала сама, от руки, и сама отнесла верстальщице: «В кроссворде от 11 сентября по горизонтали 7 допускается два ответа: Томь и Кеть. Составитель приносит читателям извинения. И. Сухарева».
— Может, мелким шрифтом? — осторожно спросила верстальщица.
— Мелким шрифтом ошибки не бывают, — сказала Инна Георгиевна.
Следующий кроссворд она проверяла не трижды, а пять раз. Через неделю на её столе лежал второй снеговик в красном шарфе.
«19 минут. 15 по вертикали, „Хвойное дерево, 5 букв“: сосна и пихта. Как житель Сосновки голосую за сосну, но по совести ответов два. С. Анисимов, д. Сосновка».
Пересечение было одно, на последней букве «а». Инна Георгиевна долго смотрела на эту «а», как смотрят на человека, который подвёл лично.
Вторую поправку верстальщица набрала уже без вопросов.
Вечером дома Инна Георгиевна попробовала представить себе этого С. Анисимова. Выходил у неё молодой человек лет тридцати, Сергей или Станислав. Из тех, кто сейчас уезжает в деревню с ноутбуком и работает на крыльце за городские деньги. Отличник, который в школе тянул руку раньше, чем учительница договорит вопрос. Телефон у него, конечно, под рукой, а в телефоне все притоки Оби сразу. Не сходился только почерк. Таким почерком молодые не пишут. Молодые вообще не пишут.
Над третьим кроссвордом Инна Георгиевна просидела четыре вечера вместо двух. Теперь возле каждого слова она выписывала на поля все слова той же длины, которые подходили к вопросу, и проверяла, разводят ли их пересечения. Шапка, кепка, шляпа. Рожь и овёс. Галка и ворон. Двойников оказалось столько, что поля тетради покраснели, как уши у двоечника.
Третий снеговик пришёл короткий: «23 минуты. Ошибок нет. С. Анисимов, д. Сосновка».
Инна Георгиевна перечитала его дважды и почувствовала не облегчение, а досаду. Ошибок нет, а разгадал всё равно за двадцать три минуты. Как будто она четыре вечера составляла для пятого класса.
Тогда она решила пойти с козырей. Тридцать лет через её красный карандаш проходила колонка «Погода на неделю». Метеостанция присылала текст, типография набирала, Инна Георгиевна вычитывала. За эти годы у неё в голове осели слова, которых в районе не знал никто, кроме неё и, может быть, самой метеостанции: изобара, антициклон, позёмка, изморозь, гигрометр, флюгер, кучево-дождевые. Она составила кроссворд целиком из погоды. Ни одного злака, ни одной реки, ни одного композитора.
— Это для кого? — спросил редактор, разглядывая сетку поверх очков. — Для метеостанции?
— Для Сосновки, — ответила Инна Георгиевна.
В среду снеговик в красном шарфе лежал на столе раньше остальной почты. Его уже узнавали в лицо.
«6 минут. Спасибо, отдохнул душой. 12 по вертикали: барометр давление показывает, а записывает барограф. Букв столько же, но прибор другой. С. Анисимов, д. Сосновка».
Редактор захохотал так, что из соседней комнаты прибежала верстальщица с недоеденным яблоком. Инна Георгиевна сидела очень прямо и смотрела на слово «душой». Шесть минут. На её самый трудный кроссворд за одиннадцать лет, на слова, которые она копила тридцать лет.
Вопрос она действительно написала так: «Прибор, записывающий атмосферное давление». Записывающий. Она проверила по энциклопедии девяносто первого года: барограф, самопишущий прибор. Третья поправка вышла в пятницу, и подпись под ней Инна Георгиевна поставила с таким нажимом, что карандаш прорвал бумагу.
Тут редактору пришла мысль.
— Инна Георгиевна, — сказал он, — а давайте его печатать.
— Кого?
— Сосновку. Открытки. После поправок люди звонят, спрашивают, кто такой Анисимов. Сделаем под кроссвордом рамочку «Сосновка отвечает». Минуты и что он пишет.
— Это газета, а не стадион, — сказала Инна Георгиевна.
— Это тираж, — вздохнул редактор.
Она подумала и согласилась с одним условием: печатать открытки без правки, как пришли, до последней запятой. Ошибка, найденная честно, должна выходить в свет честно.
Дальше райцентр сошёл с ума, тихо, по-районному. В пятницу газетный киоск на автостанции распродавал «Луговые вести» к десяти утра. Редактор поднял пятничный тираж с двух тысяч семисот до трёх тысяч четырёхсот, и всё равно не хватало. Киоскёрша приставила к стеклу картонку и мелом записывала на ней время Анисимова, как счёт матча: 14, 19, 23, 6. Мужики на автостанции, пока ждали автобуса, спорили на шоколадки «Алёнка», уложится ли Сосновка в двадцать минут. Парикмахерша напротив рынка разгадывала кроссворд, пока у клиентки под колпаком держалась химия, и засекала время по кухонному таймеру. Вышло сорок минут. Клиентка сказала, что до Сосновки ей далеко, и парикмахерша обиделась на неё до следующей стрижки.
По средам в редакции звонил телефон.
— Ну что там Сосновка? — спрашивали в трубке без всякого «здравствуйте».
Инна Георгиевна теперь знала, что газету в городе открывают с последней страницы, а её кроссворд читают с конца: сначала рамочку, потом сетку. На рынке у прилавка с капустой женщина в мохеровом берете сказала ей сочувственно:
— Опять вас Сосновка уделала, Георгиевна?
Инна Георгиевна выбрала кочан потуже, расплатилась и ничего не ответила.
После погодного позора она перестала составлять для района. Она составляла для одного человека, которого ни разу не видела, а печатала на три с половиной тысячи экземпляров. Каждый вопрос она теперь задавала ему. Каждое пересечение строила так, будто он стоит у неё за плечом и ухмыляется. Пятый снеговик принёс «34 минуты. Ошибок нет. 1 по горизонтали очень хорошее». Похвала разозлила её сильнее, чем поправка. Очень хорошее. Как будто учитель поставил четыре с плюсом и похлопал по плечу.
Тогда она задумала ловушку.
Идея была простая и злая. Раз этот человек так любит находить два ответа, пусть получит кроссворд, где два ответа у каждого вопроса. Головной убор из пяти букв: шапка, кепка, шляпа. Хлебный злак из четырёх: рожь и овёс. Хвойное дерево: сосна и пихта, пусть порадуется за родную деревню. Приток Оби: Томь и Кеть, пусть вспомнит, с чего всё началось. И прибор из восьми букв, барометр и барограф, пусть выбирает. А сетку надо было сложить так, чтобы из всех двойников через пересечения проходил ровно один. Ошибёшься в одном слове, и следом за ним рассыпаются три соседних.
Строила она его три вечера на кухне.
Лист с недорисованной сеткой лежал на самом краю стола. Чёрные клетки она заштриховывала простым карандашом, а красный лежал поперёк листа, заточенный до иголки, и ждал своей очереди. Чай остывал три раза. В половине двенадцатого Инна Георгиевна поймала себя на том, что разговаривает с сеткой вслух.
— Ну, Анисимов, — сказала она клеточке в правом нижнем углу. — Ну давай. Попробуй.
Клеточка промолчала, но по ней было видно, что ей тоже интересно.
Редактор смотрел на готовую сетку долго, шевеля губами, потом сдался и придумал заголовок: «Кроссворд с подвохом. Для Сосновки и всех желающих».
В пятницу киоск на автостанции опустел к девяти. Киоскёрша стёрла с картонки старые цифры и нарисовала большой знак вопроса. Мужики подняли ставки: одни клали «Алёнку» на то, что Сосновка уложится в час, другие клали две на то, что Сосновка сдастся. Парикмахерша сдалась сама, на сорок второй минуте, и честно позвонила в редакцию спросить, есть ли у этого кроссворда вообще решение. Редактор сказал, что есть. Сам он его так и не решил.
В субботу и воскресенье Инна Георгиевна ходила по квартире и не находила себе места. Полила герань два раза. Переставила словари на подоконнике по росту, потом обратно, по алфавиту. В понедельник перечитала свою сетку и не нашла ни одной дыры. Во вторник нашла бы, если бы дыра была. Но её не было.
Снеговик пришёл в среду, последним в пачке.
«Ошибок нет. Время не скажу. С. Анисимов, д. Сосновка».
Редактор прочитал вслух, перевернул открытку, посмотрел на снеговика, словно тот мог что-то добавить от себя, и перевернул обратно.
— Это как понимать? — спросил он. — Вы выиграли или он издевается?
— Не знаю, — честно сказала Инна Георгиевна.
Город этого тоже не знал. В пятницу рамочка «Сосновка отвечает» вышла с тремя фразами и без минут, и на автостанции случился раскол. Одни считали, что «не скажу» значит «долго, стыдно признаться». Другие уверяли, что наоборот, так быстро, что неприлично. Шоколадки застряли в карманах, закрыть ставки никто не мог. Киоскёрша стёрла знак вопроса и нарисовала его снова, побольше.
А Инна Георгиевна не спала. Тридцать лет она не уходила из типографии, пока полоса не подписана в печать, а тут полоса висела неподписанной вторую неделю. Ошибок нет, значит, победа. Время не скажу, значит, может, и не победа. Победа без даты и времени выглядела у неё в голове как справка без печати: бумага есть, а предъявить нельзя.
В четверг она сходила на автостанцию и переписала в блокнот расписание. До Сосновки тридцать четыре километра. Автобус по субботам в семь сорок, обратно в пятнадцать десять.
В субботу она положила в сумку газету с подвохом, красный карандаш и на всякий случай атлас. Если он опять заведёт про притоки, пусть будет под рукой.
Автобус шёл через голые уже поля, потом через сосновый лес, и Инна Георгиевна всю дорогу смотрела в окно и сочиняла первую фразу. «Здравствуйте, я Сухарева». Нет, слишком мягко. «Вы Анисимов? Объяснитесь». Слишком похоже на участкового. «Сколько минут?» Вот это, пожалуй, по делу. Хорош будет этот молодой человек с ноутбуком на крыльце, думала она, когда к нему из райцентра заявится составитель кроссвордов с атласом в сумке.
Сосновка стояла на горке, домов на шестьдесят, и пахла дымом и смолой. У магазина Инна Георгиевна спросила продавщицу, где живёт Анисимов.
— Новенький? — переспросила продавщица и оживилась. — Это который у нас на почте все новогодние открытки скупил? В сентябре! Семьдесят штук со снеговиками. Почтальонша говорит, они у неё с девяносто восьмого года лежали. Вон по улице до самого верха. Там, где будка.
Дом стоял выше всех, на самой макушке горки. За штакетником во дворе, на четырёх тонких ногах, белел решётчатый ящик, похожий на улей, который зачем-то поставили на ходули. Рядом на высоком шесте поворачивалась на ветру железная пластина с хвостом. На столбике у забора висело ведро, обнесённое жестяными лепестками, как диковинный цветок.
Инна Георгиевна поправила воротник, крепче взяла сумку и постучала в калитку три раза. Так ставят на полях три восклицательных знака.
За забором заскрипели шаги. Звякнула щеколда. Калитка открылась, и все три заготовленные фразы разом вылетели у неё из головы.
В проёме стоял человек, которому пришлось наклонить голову, чтобы посмотреть на неё. Огромный, широкий, в стёганой безрукавке поверх серого вязаного свитера и в валенках с галошами. Лет семидесяти. Очки подняты на лоб, за ухом простой карандаш, в руке толстая тетрадь в коленкоровом переплёте. Он не сказал «здравствуйте». Сначала посмотрел на часы, потом на небо, потом на неё.
— Девять пятьдесят одна, — сказал он негромко. — Облачность восемь баллов. Здравствуйте, Инна Георгиевна.
— Откуда вы знаете? — спросила она.
Он кивнул на её сумку. Из бокового кармана торчал красный карандаш.
— Так точат только корректоры, — сказал он. — Ножом. Святослав Трофимович. Проходите, самовар как раз поспевает.
Святослав. Два месяца Инна Георгиевна мысленно спорила с Сергеем лет тридцати, у которого ноутбук на крыльце и все притоки Оби в телефоне. Сергей исчез вместе с ноутбуком. Этот говорил так тихо, будто боялся спугнуть с забора синицу, и ехидства в нём не было ни капли. Уши у него покраснели, как у ученика, которого вызвали к доске без предупреждения.
На кухне было тепло и тесно от бумаги. Вдоль стены стояли толстые тетради с годами на корешках. На полке тихо тикал прибор с барабаном, и перо на нём медленно тянуло по ленте лиловую линию. Посреди стола под стаканом с чаем лежали «Луговые вести». Кроссворд с подвохом. Разгаданный.
Решено было всё, до последней клетки, ровными печатными буквами. Где-то вышла кепка, а не шапка, где-то овёс, а не рожь, а пихта обошла сосну, хотя жителю Сосновки это наверняка было обидно. Кеть. Барограф. На полях простым карандашом стояло: «1 ч 52 мин».
Святослав Трофимович рассказывал о себе медленно, как диктуют сводку. Сорок два года он проработал на метеостанции в соседней области, двадцать шесть из них начальником. Два года назад станцию перевели на автоматику, и людям там стало нечего делать. Дочь жила в райцентре и звала поближе. В райцентр он не поехал: там небо закрыто пятиэтажками. А в Сосновке высоко, видно весь горизонт. Он купил дом на макушке горки, поставил во дворе будку с термометрами, флюгер и осадкомер и три раза в день выходил наблюдать погоду, которую никто уже не ждал. Районную газету выписал ради колонки «Погода на неделю». Колонку прочитал, поморщился и перевернул на последнюю страницу.
— Зачем вы писали минуты? — спросила Инна Георгиевна. Этот вопрос не давал ей покоя с сентября. — Чтобы меня позлить?
Святослав Трофимович удивился так искренне, что она сразу поверила.
— Почему позлить? Чтобы было по форме. Наблюдение без срока недействительно. Сорок два года пишу время у каждой записи, рука по-другому не умеет.
— А почему так быстро?
— Ночные смены, — сказал он. — Наблюдения каждые три часа, восемь сроков за сутки. А между сроками на станции все разгадывают кроссворды, больше нечего. За сорок лет набегает.
Инна Георгиевна показала на поля газеты.
— Час пятьдесят две. Почему вы не написали?
Святослав Трофимович помолчал, опустил очки со лба на нос и сказал, глядя в чашку:
— Тогда вы бы поняли, что выиграли.
— И что?
— И перестали бы. Опять стали бы составлять для всех.
— А для всех плохо?
— Для всех у вас без ошибок, — сказал он. — А для меня было интересно.
Инна Георгиевна засмеялась. Громко, на всю кухню, так что сама удивилась. В последний раз она так смеялась, кажется, в типографии, когда в частном объявлении вместо «Продаётся корова, недорого» набрали «Продаётся корона, недорого».
Над столом, приколотый кнопкой к обоям, висел тетрадный лист с сеткой, исчёрканной вдоль и поперёк. По вертикали шли дождь, ливень, морось, изморось, град, крупа. По горизонтали не сходилось ничего.
— Это что? — спросила она.
— Это я вам ответ хотел прислать, — признался Святослав Трофимович. — Свой кроссворд. Вторую неделю сижу. Разгадывать умею, а составлять никак. У меня по вертикали всё время осадки, а по горизонтали не держится.
Инна Георгиевна сняла лист со стены, положила перед собой и достала из сумки красный карандаш. Святослав Трофимович молча взял с подоконника секундомер. Она вычеркнула изморось, которой не хватало места, поставила иней, развернула ливень поперёк, переставила град в угол, и сетка, две недели стоявшая колом, вдруг закрылась вся, клетка в клетку.
— Двадцать две минуты, — сказал Святослав Трофимович и щёлкнул кнопкой.
— Вы что, засекали?
— Срок есть срок.
Они посмотрели на лист. Половина слов была его, половина её, и красное с серым шло вперемешку, как два почерка в одной квитанции.
— Слушайте, — сказала Инна Георгиевна. — Вы проверяете, я строю.
— А подписывать как? — спросил он.
— По алфавиту.
Святослав Трофимович подумал и улыбнулся одними глазами.
— Тогда Анисимов первый.
Инна Георгиевна открыла рот, закрыла и ничего не сказала. Алфавит есть алфавит.
В понедельник она позвонила редактору и сказала, что в пятницу кроссворд будет совместный.
— С кем? — не понял редактор.
— С Сосновкой.
Кроссворд вышел в пятницу за подписью «Составители С. Анисимов, И. Сухарева». Это был тот самый лист со стены: осадки по вертикали, иней в углу. Только одну пару слов они вписали в него в тот же день, вдвоём, за самоваром. Ошибок в нём не нашёл никто. Зато нашли странность. Седьмое по горизонтали и четвёртое по вертикали спрашивали одно и то же: «Приток Оби, 4 буквы». Оба слова сходились в одной клетке, последней у каждого, на мягком знаке. По горизонтали входила Томь, по вертикали Кеть. Оба ответа правильные, оба пересечения честные.
До обеда в редакции звонил телефон.
— У вас вопрос повторяется! Это ошибка?
Редактор переадресовал вопрос Инне Георгиевне.
— Не ошибка, — сказала она. — Так задумано.
— А в чём смысл? — спросил редактор.
— Сошлись на мягком знаке, — ответила Инна Георгиевна и положила трубку.
Редактор так и не понял. Киоскёрша на автостанции стёрла с картонки знак вопроса и написала мелом: «Вдвоём. Время не сообщается». Мужики разобрали свои «Алёнки» обратно и съели их сами, прямо на остановке.
В субботу Инна Георгиевна снова приехала в Сосновку автобусом в семь сорок. Не в гости, а работать: составитель должен видеть сетку живьём, по телефону кроссворды не делаются. Самовар Святослав Трофимович раскочегарил шишками, их у него во дворе было сколько угодно. Электрический чайник он не признавал. У чайника, говорил, нет характера.
Пятничная газета лежала между ними, разгаданная. Святослав Трофимович решил общий кроссворд утром, для порядка, при свидетеле и с секундомером.
— Четыре минуты, — объявил он.
— Вы его сами составляли, — сказала Инна Георгиевна.
— Наполовину. Значит, честно было бы восемь.
В полдень он сходил к будке, вернулся с холодными с улицы руками, открыл тетрадь в коленкоровом переплёте и записал своим клеточным почерком: «12:00. Облачность 3 балла. Ветер юго-западный, слабый. Видимость хорошая. Гость. Общий кроссворд разгадан за 4 мин, составитель присутствовал».
Инна Георгиевна прочитала через его плечо. Взяла красный карандаш, аккуратно зачеркнула слово «Гость» одной чертой и вынесла на поля: «Соавтор».
Святослав Трофимович посмотрел на поправку, подумал и спорить не стал. Корректору виднее.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
