Детский сад на Заводской сдавали двадцатого августа, за одиннадцать дней до срока. Комиссия пришла к девяти: женщина из управления образования в белых кроссовках, инженер технадзора с папкой и завхоз садика, которого вся округа за глаза звала Описью. Двадцать два года он заведовал хозяйством на Заводской и за эти годы не принял без замечаний ни одной лампочки. В его тетрадке в коленкоровой обложке значилось всё, вплоть до того, почему дверь в прачечную в прошлый раз покрасили на два тона темнее оговорённого.
Комиссия шла по коридорам медленно. Стены персиковые, ровные, как яичная скорлупа. В умывальной младшей группы маленькие раковины на уровне колена, вокруг них плитка с утятами, шов к шву. В музыкальном зале потолок белый, гладкий, и солнце лежит на нём, не находя, за что зацепиться. Опись остановился посреди зала, задрал голову и стоял так с полминуты. Потом подошёл к стене, провёл по ней пальцем снизу вверх, поднёс палец к очкам и долго его рассматривал.
— Принимаю, — сказал он.
Инженер технадзора уронил папку. Женщина в белых кроссовках переспросила. Опись повторил, захлопнул тетрадку и ушёл к себе в кладовую, ни на кого не глядя.
Бригада стояла в дверях зала и молчала. Пять женщин в заляпанных спецовках, от двадцати трёх до шестидесяти трёх лет. Впереди, на полшага, бригадир.
Глафире Ильиничне Щукиной пятьдесят восемь. Тридцать лет на стройке: школы, поликлиники, подъезды, квартиры, два ресторана и одна баня, о которой она не любит вспоминать. Пришла она на объект двадцативосьмилетней, после того как закрылся хлебозавод, и первый шпатель ей в руку вложила Марфа Алексеевна. С тех пор Глафира Ильинична выросла до бригадира и, главное, отрастила голос. Голос у неё такой, что когда она на объекте говорит «так», на соседней стройке выключают перфоратор. Крановщики с ней не спорят. Прорабы стараются не спорить. Мужья бригады её побаиваются, хотя лично она их ничем не обижала.
Марфе Алексеевне шестьдесят три, и она в бригаде единственная, кто зовёт бригадира Глашей. Штукатур с сорокатрёхлетним стажем, маленькая, сухая, в платке, повязанном по-деревенски, узлом назад. Говорит мало, работает так, что за ней не переделывают. Потолок в музыкальном зале, сто двенадцать квадратов, она две недели вытягивала одна, со стремянки.
Лилии сорок семь. Маляр, мать троих сыновей, каждый из которых выше неё на голову. Лилия говорит громко, быстро и много, а когда надо, умеет договориться с кем угодно, хоть с Описью. Именно она уломала завхоза выдавать бригаде ключи в половине седьмого утра и пускать по субботам. Как, Лилия не рассказывала, но в июле видели, как Опись выносил из кладовой пустую банку из-под её малинового варенья.
Гульнаре тридцать девять. Плиточница. Тихая, аккуратная, с тонкими пальцами, которыми она раскладывает крестики между плитками так, будто играет на пианино. Утят в умывальной клала она. Три субботы подряд одна, пока остальные отдыхали. И ещё три дня подменяла Лилию, когда та возила младшего поступать в техникум в областной центр. И ещё день Марфу Алексеевну, у которой подошла копать картошку.
Олесе двадцать три. Год как после строительного колледжа. Наушники, хвостик, в бригаде её зовут Олеськой, и она каждый раз отвечает, что уже не маленькая. Две последние недели перед сдачей Олеся оставалась в садике по ночам: сторож пускал, она включала переноску и шкурила стены в коридорах и в музыкальном зале, чтобы к утру Лилия могла красить. Однажды Глафира Ильинична пришла в шесть тридцать и нашла её спящей на свёрнутом укрывном полотне, со шкуркой в руке и с бровями, белыми от пыли, как у Деда Мороза.
Подрядчик Евсеев, крупный мужчина в жилетке с карманами, догнал бригаду на крыльце. Он вынул из внутреннего кармана простой белый конверт без единой надписи и протянул его Глафире Ильиничне.
— Шестьдесят четыре тысячи, — сказал Евсеев. — Премия за досрочную сдачу. Делите сами. Я в ваших делах не разбираюсь, ещё обижу кого.
И уехал, пока никто не успел ничего спросить.
Бытовка стояла во дворе садика, за верандой младшей группы. Зелёный вагончик, внутри стол, лавки, чайник, гвозди с куртками по стене и календарь за прошлый год, который никто не снимал, потому что на нём был красивый котёнок. Глафира Ильинична положила конверт на стол, села и отодвинула его от себя ладонью.
— Мне не положено, — сказала она. — Я бригадир. Мне за то и платят, чтоб вы сдавали раньше срока. Делите на четверых.
Это был первый отказ. Он оказался самым коротким.
— Я тоже не возьму, — сразу сказала Олеся. — Гульнара три субботы одна клала плитку. Одна! И Лилю подменяла, и Марфу Алексеевну. Ей и отдайте.
— Плитку я клала днём, — ответила Гульнара, не поднимая глаз. — При свете. С обедом. А Олеся две недели ночами шкурила. У неё до сих пор пыль в бровях, посмотрите.
Все посмотрели. Пыль в бровях действительно была.
— Это не пыль, это у меня брови такие, — сказала Олеся и покраснела.
— Пыль пылью, — вмешалась Лилия, и голос у неё сразу набрал обороты. — А потолок? Вы видели, как Опись на потолок смотрел? Он двадцать два года ни на что так не смотрел. Марфа Алексеевна сто двенадцать квадратов одна вытянула, со стремянки. Ей и отдать, и весь разговор.
— Потолок моя работа, — сказала Марфа Алексеевна. — Сорок три года. За обычную работу премий не берут. Вон Лилька с Описью договорилась, а это не работа, это подвиг. Он, говорят, жене чайник по описи выдаёт.
— Я его просто попросила!
— Ты его вареньем попросила. Три банки.
— Две! Третью он сам взял!
Гульнара тихо сказала, что без Лилиных ключей с полседьмого они бы и к тридцать первому не успели, так что премия, по-честному, Лилина. Лилия ответила, что без Гульнары, которая её подменяла, она бы сидела в областном центре у приёмной комиссии и вообще никуда не успела. Олеся начала было про Марфу Алексеевну, но Марфа Алексеевна её перебила: без Глаши никто бы ничего, и пусть Глаша не выдумывает со своим «не положено». Глафира Ильинична стукнула ладонью по столу. Чайник подпрыгнул. Спор от этого не утих, а перешёл на следующую громкость.
Через двадцать минут в дверь бытовки заглянул сторож с соседней стройки. Он постоял, послушал и осторожно спросил, не наследство ли делят. Ему ответили хором, что наследство делят тихо, а тут дело серьёзное. Сторож ушёл, оглядываясь.
Торговались с жаром, как на базаре. Только на базаре торгуются, чтобы заплатить поменьше, а здесь каждая билась, чтобы ей досталось меньше всех. И беда была в том, что каждая была права: в бригаде из пяти человек не нашлось ни одной, кто сделал бы меньше других.
К шести часам охрипли все, кроме Глафиры Ильиничны, которая не хрипла никогда. Она встала, взяла конверт двумя пальцами, как берут чужую квитанцию, выдвинула ящик стола и бросила его туда.
— Так, — сказала она. — Лежит здесь. До понедельника. Кто до справедливости додумается, тот и скажет. А пока не трогать.
В пятницу бригада собирала инструмент. Бытовку погрузили на тягач и увезли на новый объект, в районную библиотеку на другом конце города, срок до ноября. Перед погрузкой Глафира Ильинична проверила ящик: конверт лежал на месте.
В понедельник утром, в библиотеке, Глафира Ильинична открыла тот же ящик. Конверта не было.
Нашёлся он в девять двадцать. Олеся, стоя на стремянке в читальном зале, полезла в нагрудный карман спецовки за телефоном и вытащила вместо телефона белый конверт, сложенный пополам. Спецовки на выходные оставались в бытовке, на гвоздях. Олеся посмотрела вниз, на зал. Все работали, не поднимая головы, с такими спокойными лицами, какие бывают только у очень виноватых людей. Олеся сунула конверт обратно в карман и промолчала.
В обед Гульнара допила утренний чай, завернула крышку термоса и ушла мыть руки. Термос у неё был старый, в стёганом чехле с цветами. Когда она вернулась, термос стоял на том же месте.
Вечером дома Гульнара открутила крышку, чтобы его помыть, и увидела в колбе что-то белое. Она перевернула термос над раковиной, потрясла, и оттуда медленно, как записка из бутылки, выехала трубочка. Конверт, скатанный в рулончик и аккуратно обмотанный пищевой плёнкой, чтобы не намок, как бутерброд в дорогу. Гульнара долго стояла над раковиной с этим бутербродом в руках. Потом развернула плёнку, расправила конверт, подумала, достала свой кошелёк, и через минуту конверт уже лежал в её рабочей сумке, а кошелёк стал тоньше.
У Лилии в ящике с инструментом всегда стояла трёхлитровая банка из-под огурцов, полная саморезов. Короткие, длинные, по дереву, по металлу, всё вперемешку. Лилия утверждала, что так удобнее: сунул руку, нащупал нужный. В среду утром она сунула руку в банку за саморезом под профиль и нащупала бумагу. Конверт был скатан в тугую трубку и воткнут в саморезы, как свечка в торт.
Лилия достала его, отряхнула от железной крошки и оглядела зал. Гульнара раскладывала плитку на лестнице и напевала. Олеся шкурила откос. Марфа Алексеевна грунтовала стену. Все были очень заняты.
Тогда Лилия решила, что тайные ходы ничего не дают, и перешла к открытым. Посреди читального зала стояло перевёрнутое оцинкованное ведро, на котором обычно лежали валик и перчатки. Лилия разгладила конверт и положила его на ведро, между валиком и перчатками, на самое видное место.
— Всё, — объявила она на весь зал. — Кто первый возьмёт, того и деньги. Я больше в эти игры не играю.
Конверт пролежал на ведре весь день. Его обходили. Не демонстративно, а так, как обходят свежевыкрашенный подоконник: аккуратно, по дуге, не глядя. Олеся носила мимо него вёдра с водой и держала их чуть в стороне, чтобы, не дай бог, не задеть. Гульнара, проходя, поправила валик, чтобы не лежал на конверте, и тут же отдёрнула руку. Марфа Алексеевна один раз остановилась, посмотрела на конверт сверху и сказала ему: «Ну-ну». Заглянувшая после обеда заведующая библиотекой тоже обошла конверт по дуге и до вечера посматривала на бригаду с опаской. Глафира Ильинична к ведру не подходила вообще. Она стояла в дверях, сложив руки, и наблюдала, как четыре взрослые женщины боятся одного листка бумаги.
Вечером, когда переоделись и вышли к остановке, Лилия вспомнила, что забыла в зале телефон, и вернулась. Телефон лежал на подоконнике. Ведро стояло на месте. Валик и перчатки тоже. Конверта не было.
В четверг вечером Глафира Ильинична села дома проверять смету по библиотеке. Смету она носила в сумке, в прозрачной папке, и пересчитывала каждый вечер. Она раскрыла папку и между четвёртым и пятым листом нашла белый конверт.
Бригадир сидела над ним долго. Потом сказала вслух, в пустую кухню: «Так». Кот, спавший на табуретке, проснулся и ушёл в комнату.
В пятницу утром, до планёрки, Глафира Ильинична первой пришла в бытовку и минуты две провела у гвоздей с куртками. В десять, на чай, Лилия полезла в карман своей ветровки за конфетами и вместо конфет достала конверт. Она ничего не сказала, только посмотрела на бригадира долгим взглядом, который бригадир не заметила, потому что очень внимательно читала календарь прошлого года.
В обед Глафира Ильинична открыла сумку, чтобы достать очки. На очках лежал конверт.
Она вышла на крыльцо бытовки и сказала тем самым голосом, от которого выключают перфораторы:
— Собрание. Сегодня. В пять. В бытовке. Явка обязательна. Кто не придёт, тому конверт целиком, без разговоров.
Другой угрозой эту бригаду было не собрать. В пять в бытовке сидели все. Даже Марфа Алексеевна, которой в шесть десять надо было на электричку до дачи. Она поставила у ног сумку и всем видом показывала, что пришла ненадолго.
Глафира Ильинична положила конверт на стол. За неделю он поистрепался: углы замялись, на одной стороне отпечаталась железная крошка из банки с саморезами, на другой остался след от чайной кружки. Глафира Ильинична надорвала край, вытряхнула деньги на стол и начала считать. Считала вслух, слюнявя палец, как кассир, раскладывая по тысячам.
— Десять. Двадцать. Тридцать…
Бригада следила за её руками. На шестидесяти четырёх Глафира Ильинична не остановилась. Рука продолжала раскладывать купюры. Шестьдесят пять. Шестьдесят девять. Семьдесят. Семьдесят пять. Восемьдесят.
— Восемьдесят четыре пятьсот, — сказала она наконец.
Пересчитала второй раз, уже молча. Вышло то же самое. Потом она подняла глаза на бригаду, и впервые за тридцать лет на стройке голос у неё куда-то пропал. Бригада смотрела на неё. Она смотрела на бригаду. В тишине было слышно, как на столе тикают часы Марфы Алексеевны, снятые, чтобы не мешали работать.
— Здесь должно быть шестьдесят девять, — сказала Глафира Ильинична.
И осеклась.
— Почему шестьдесят девять? — медленно спросила Марфа Алексеевна.
Глафира Ильинична покраснела. За тридцать лет на стройке такого не видел ни один прораб.
— Потому что я свои пять положила, — сказала она. — Лилии. За Опись. В ветровку.
— Так это ты! — ахнула Лилия. — А я думаю, кто…
— А ты мне его обратно в сумку сунула! На очки!
— Конечно сунула, вы же бригадир! — Лилия всплеснула руками. — Только я тоже клала. Пять. Олеське, за ночи. Ещё в садике, в спецовку.
Олеся посмотрела на неё круглыми глазами.
— А я две, — призналась она тихо. — Гульнаре. За субботы. Одной бумажкой.
Синюю двухтысячную Олеся полгода носила в кошельке как талисман: ей как-то дали её на сдачу в магазине, и больше таких она не видела. Теперь талисман лежал на столе среди остальных купюр.
— Три с половиной, — сказала Гульнара. — Лиле. За ключи с полседьмого.
Все повернулись к Марфе Алексеевне. Та помолчала, поправила платок и сказала:
— Пять. Глаше. За нервы. С вами никаких нервов не напасёшься.
Глафира Ильинична быстро сложила в уме. Шестьдесят четыре, плюс пять, плюс пять, плюс две, плюс три с половиной, плюс пять. Восемьдесят четыре пятьсот. Сошлось до рубля. Она положила ладони на стол и вдруг засмеялась, сначала в нос, потом в голос, так что задребезжало стекло в окне бытовки. Следом засмеялась Лилия, за ней Олеся, за ней Гульнара, закрыв лицо руками. Марфа Алексеевна не смеялась, только качала головой и вытирала уголком платка глаза.
Отсмеявшись, Глафира Ильинична сказала, что вопрос решается просто: каждая забирает свои, а шестьдесят четыре делим на пятерых, как люди, по двенадцать восемьсот, и расходимся.
Ни одна свои не взяла.
— Я дарила, — сказала Лилия. — Дарёное обратно не берут.
— И я дарила, — сказала Гульнара.
— А я вообще талисман дарила, — сказала Олеся. — Его тем более обратно нельзя.
Через пять минут спор пошёл по второму кругу, только теперь не про шестьдесят четыре тысячи, а про восемьдесят четыре с половиной, и от этого стал ещё горячее. В шесть без пяти Марфа Алексеевна посмотрела на часы, надела их, встала и взяла сумку.
— Мне на электричку, — сказала она. — Решайте без меня. Только мне ни рубля, Глаша. Ты меня знаешь.
Дверь бытовки за ней закрылась. Стало тихо. Глафира Ильинична смотрела на кучку денег на столе и, кажется, впервые в жизни не знала, что скомандовать.
И тут заговорила Олеся.
— Я в среду конверт с ведра забрала, — сказала она, глядя в стол. — И Марфе Алексеевне в сумку положила. Я не рылась, честно! Там сверху листок лежал, прямо на контейнере с помидорами. Из каталога садового центра. Теплица. Поликарбонат, три на шесть. Цена обведена ручкой. А на полях карандашом столбиком: март две тысячи, апрель две тысячи, май полторы… И внизу два раза подчёркнуто: «к маю двадцать восьмого».
В бытовке помолчали.
Про теплицу Марфы Алексеевны знали все. Старая, деревянная, затянутая плёнкой, которую Марфа меняла раз в три года, а латала каждую весну. В июле, после грозы с градом, она пришла на работу и попросила у Лилии два рулона широкого малярного скотча. «Малярный скотч, если в два слоя, сезон держит, — объяснила она. — Проверено». Весь август она возила бригаде помидоры из этой теплицы, по ведру в неделю, и бригада их ела, макая в соль, и ни разу не подумала, что у этой теплицы швы из малярного скотча.
— Двадцать восьмого, — повторила Лилия. — Это ей ещё почти два года копить.
— Если град опять не пройдёт, — сказала Гульнара.
Глафира Ильинична посмотрела на деньги. Потом на дверь, за которой ушла Марфа. Потом снова на деньги.
— Так, — сказала она. — Заслуги мы делили неделю. Будем делить до пенсии и не поделим. А тут делить нечего. Голосуем. Кто за?
Руки подняли все четверо. Олеся подняла обе.
— Единогласно, — подвела итог бригадир. — При одном отсутствующем.
Дальше Глафира Ильинична снова командовала. Теплицу из каталога, три на шесть, с двумя форточками, нашли в садовом центре за пятьдесят шесть девятьсот. Брус под основание, анкеры, саморезы ещё девять сто. Два автомата на форточки, чтобы сами открывались в жару и Марфе не надо было мчаться на дачу среди недели, семь тысяч. Капельный полив шесть двести. Всего семьдесят девять двести. Сдачи осталось пять тысяч триста.
Дачу Марфы бригадир знала тридцать лет, как и соседа по участку, бывшего киномеханика, с которым у Марфы одиннадцатый год действовал договор: по будням он поливает её грядки, а она солит ему огурцы. Глафира Ильинична позвонила ему в тот же вечер. Киномеханик выслушал и сказал, что всю жизнь мечтал поучаствовать в чём-нибудь таком, а то только в кино показывал.
Евсееву позвонила Лилия. Ей нужен был его пикап. Подрядчик выслушал и сказал: «Я ж говорил, делите сами». Потом подумал и спросил: «Во сколько?»
Следующая неделя далась бригаде тяжелее, чем ремонт садика. Лилия, которая за всю жизнь не удержала ни одной новости дольше обеда, при Марфе замолкала на полуслове и уходила в другой конец зала. Олеся краснела каждый раз, когда Марфа Алексеевна открывала свою сумку. Гульнара вела себя безупречно, только напевала что-то очень весёлое, чего раньше за ней не водилось. А Евсеев, заехав на объект, впервые в жизни спросил Марфу Алексеевну, как у неё помидоры. Марфа посмотрела на него, потом на бригаду и прищурилась.
В среду в семь вечера пикап Евсеева, гружённый коробками и брусом, подъехал к воротам садового товарищества. После восьми машины туда не пускали, председательница стояла насмерть. Лилия вышла из кабины, поговорила с ней четыре минуты, и ворота открылись. Что она пообещала, Лилия опять не рассказала.
Работали при фарах пикапа до половины двенадцатого. Гульнара выставила брус основания по уровню так, что пузырёк замер ровно посередине и больше не шевелился. Олеся крепила поликарбонат, Лилия подавала, Евсеев держал дуги и ворчал, а Глафира Ильинична командовала. Её «так» было слышно на другом конце товарищества, и к одиннадцати вдоль забора стояли соседи в куртках поверх пижам. Старую плёночную теплицу не тронули: в ней ещё доспевали последние помидоры. Новая встала рядом, блестящая, ровная, как с картинки в каталоге. Перед уходом Глафира Ильинична положила внутрь, на брус основания, тот самый конверт. В нём лежали чеки и пять тысяч триста сдачи. На конверте её крупным почерком было написано: «Сдача. Решение собрания. Возврату не подлежит».
К утру четверга о теплице знало всё товарищество, председательница, Евсеев, его жена, сторож садика на Заводской и, по слухам, сам Опись. Марфа Алексеевна узнала последней.
В субботу она приехала на дачу первой электричкой. Председательница у ворот поздоровалась с ней так ласково, как не здоровалась ни разу за двадцать лет. Сосед-киномеханик стоял у забора с шести утра, делая вид, что подвязывает малину, хотя малина у него давно отошла. Марфа Алексеевна открыла калитку и остановилась.
Потом медленно обошла теплицу кругом, как Опись обходил музыкальный зал. Открыла дверь. Потрогала форточку, и та, нагретая утренним солнцем, сама плавно поехала вверх. Марфа отдёрнула руку. Потом нашла на брусе конверт, прочитала, что на нём написано, и села на перевёрнутое ведро у входа. Достала из кармана свой кнопочный телефон.
Глафира Ильинична ответила после первого гудка: она с семи утра сидела на кухне над телефоном.
— Глаша, — сказала Марфа Алексеевна. — Это что?
— Теплица, Марфа Алексеевна, — ответила бригадир. — Три на шесть. Поликарбонат четыре миллиметра.
— Я вижу, что теплица. Кто разрешил?
— Собрание. Единогласно, при одном отсутствующем.
— А если я против?
— Против надо было на собрании голосовать. А ты на электричку ушла.
В трубке долго молчали. Глафира Ильинична слышала, как где-то рядом с Марфой кудахчут соседские куры и как киномеханик громко, на всю улицу, подвязывает свою отошедшую малину.
— Я ж на неё до мая двадцать восьмого копила, — сказала наконец Марфа Алексеевна совсем другим голосом.
— Знаю, — сказала Глафира Ильинична. — Теперь копи на что-нибудь другое.
— Основание кто ровнял?
— Гульнара. Можешь проверить, там ноль.
Марфа Алексеевна сходила в сарай за своим старым уровнем, положила его на брус и посмотрела.
— Ноль, — сказала она в трубку. И, помолчав: — Скажи девкам, в понедельник будут помидоры. Последние, из старой.
В понедельник она привезла в бытовку полное ведро помидоров. Поставила на стол, сказала «ешьте» и больше в тот день про теплицу не сказала ни слова. Бригада ела, макая в соль, и тоже молчала, только Лилия фыркала в кулак.
А во вторник вечером Глафира Ильинична открыла сумку, чтобы достать смету, и нашла между четвёртым и пятым листом белый конверт с надписью «Возврату не подлежит». В нём лежали пять тысяч триста. И ещё одна тысяча сверху.
С тех пор конверт ездит по сумкам бригады. В последний раз его видели в банке с саморезами.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
