Вишенка без хвостика
Кастрюлю купили в марте семьдесят девятого, в универмаге на Заводской, и в очереди за ней Ангелина Шелехова и Таисия Чупрова простояли вместе два часа сорок минут.
Тогда они были подругами. Жили на третьем этаже кирпичной пятиэтажки, дверь в дверь, Шелеховы в одиннадцатой квартире, Чупровы в двенадцатой. По утрам вместе выходили на остановку, по вечерам перекрикивались через площадку, кто что варит, и одалживали друг другу всё: соль, спички, мясорубку, утюг, детские колготки и иногда мужей, если надо было передвинуть шкаф.
В тот мартовский день в универмаг «выбросили» эмалированные кастрюли. Шестилитровые, белые, с красными вишенками на боку и на крышке. Очередь стояла от отдела посуды до самого входа. Ангелина с Таисией заняли её в обед, а когда подошли к прилавку, на полке оставалась одна кастрюля.
— Бери, Геля, — сказала тогда Таисия. — У тебя мужики, им на щи надо побольше. А мы с Виталинкой и в трёхлитровой сварим.
Ангелина взяла. Ещё у прилавка, разглядывая покупку, она заметила, что у одной вишенки на боку нет хвостика. У всех остальных был, тонкий, зелёный, с листиком, а у этой, самой нижней, ягодка висела ни на чём. Заводской брак. Продавщица предложила поменять, но менять было не на что.
— Ничего, — сказала Ангелина. — Зато сразу видно, что моя.
Сорок семь лет спустя эта вишенка без хвостика всё решила. Но до этого было ещё далеко.
Свою кастрюлю Ангелина любила, как любят вещь, которая досталась с боем. В ней варились щи на всю семью, компот на дни рождения, картошка на праздничные столы, кипяток для пельменей. Её не ставили на сильный огонь, не скребли ножом, мыли только мягкой тряпочкой. Порфирий, муж Ангелины, однажды попробовал разогреть в ней суп на газу до кипения и получил такую лекцию про эмаль, что запомнил на всю жизнь.
В сентябре восемьдесят шестого Таисия выдавала замуж дочь, Виталину. Свадьбу назначили на субботу, тринадцатое, в столовой тракторного завода. Гостей ждали шестьдесят человек. Холодец Таисия решила варить сама, потому что лучше её холодца в подъезде не варил никто: прозрачный, как стекло, на свиных ножках и говяжьей голяшке, с чесноком и тонкими пластинками моркови на дне каждой тарелки.
Для шестидесяти гостей нужно было три кастрюли. Две у Таисии были. Третью она пошла просить через площадку.
— Геля, выручай, — сказала она в среду вечером, стоя в Ангелининой прихожей. — Твою, с вишенками. До воскресенья. Верну чистую, с холодцом.
Ангелина сняла кастрюлю с полки и протянула двумя руками.
— Только на сильный огонь не ставь, — сказала она. — И ножом не скреби.
— Знаю, знаю, — засмеялась Таисия. — Тридцать раз слышала.
Свадьба удалась. Холодец съели весь, до последней тарелки, а одна тётушка жениха потом полгода звонила Таисии и просила рецепт. Виталина плакала от счастья, жених танцевал с тёщей, и Таисия вернулась домой в три часа ночи, без голоса и в одной туфле.
А Ангелина на свадьбу не попала. В пятницу утром она уехала к сестре в деревню копать картошку: у той было двадцать соток и трое внуков-школьников, а сентябрь картошку не ждёт. Ангелина уехала на неделю, оставив Порфирию в холодильнике кастрюльку котлет и записку, как их разогревать.
В воскресенье, четырнадцатого, Таисия отмыла кастрюлю с вишенками до скрипа, положила внутрь тарелку холодца, накрыла сверху блюдцем и пошла через площадку. Позвонила в одиннадцатую. Никто не открыл. Порфирий с утра ушёл в гараж и, видимо, ещё не вернулся.
Таисия постояла, подумала. Оставлять у соседей было не у кого: Ковригины с первого уехали на дачу, а у старухи с четвёртого не было места в холодильнике. На улице стоял тёплый сентябрь, но холодец до вечера мог и не дожить.
Она поставила кастрюлю на коврик у двери одиннадцатой квартиры, прямо под глазок. Подумала, что Порфирий вернётся через час-другой и заберёт.
И ушла спать. Она не спала толком трое суток.
Коврик под глазком
Ангелина вернулась в следующую субботу, двадцатого, загорелая, с двумя мешками картошки и банкой маринованных опят от сестры. Первым делом, ещё не сняв плаща, она заглянула на полку, где всегда стояла кастрюля с вишенками.
Полка была пуста.
— Порфирий, — позвала она. — А кастрюлю Тая не приносила?
Порфирий сидел в комнате перед телевизором. Он помолчал, потом ответил, не оборачиваясь:
— Не видал.
Ангелина вышла на площадку и позвонила в двенадцатую. Таисия открыла сразу, ещё сияющая после свадьбы, и с порога начала рассказывать, как танцевал жених и как плакала Виталинка.
— Тая, а кастрюля моя где? — перебила Ангелина.
— Так вернула, — удивилась Таисия. — В воскресенье. С холодцом. Звонила, никого не было, я тебе у двери поставила. На коврик.
— На коврик? — переспросила Ангелина.
— Ну да. Порфирий же должен был прийти.
Ангелина обернулась на свою дверь. Коврик лежал на месте, серый, с бахромой. Никакой кастрюли на нём не было.
— Порфирий говорит, не видал, — сказала она медленно.
— Значит, не углядел, — пожала плечами Таисия. — Я поставила. Своими руками.
Если бы на этом разговор и кончился, через неделю обе бы о нём забыли. Но Ангелина устала с дороги, у неё болели руки от лопаты, а Таисия была ещё чуть-чуть навеселе от счастья, и обе сказали друг другу то, что потом сорок лет было не забрать назад.
— Кто ж ставит на коврик? — сказала Ангелина. — Ты б ещё на улицу вынесла. Значит, не вернула.
— Это я не вернула? — Таисия покраснела. — Я тебе её с холодцом! Отмыла! Ты на меня думаешь, что я кастрюлю прибрала?
— Я ничего не думаю. Я вижу, что кастрюли нет.
— А я вижу, — сказала Таисия, — что ты мне не веришь. Двадцать лет дружим, и ты мне из-за кастрюли не веришь.
Она закрыла дверь. Не хлопнула, а именно закрыла, тихо, на два оборота. Ангелина постояла на площадке и тоже ушла к себе.
Порфирий в тот вечер ужинал очень тихо и рано лёг спать.
Весной восемьдесят седьмого Таисия съездила в райцентр за обоями и в тамошнем универмаге увидела на полке точно такую же кастрюлю. Белую, шестилитровую, с вишенками. Она купила её не раздумывая, привезла в автобусе на коленях и в тот же вечер позвонила в одиннадцатую.
Ангелина открыла, увидела в руках у соседки кастрюлю с вишенками, и на одну секунду лицо у неё стало совсем молодым, как в семьдесят девятом у прилавка. Потом она посмотрела на нижнюю вишенку. У этой вишенки хвостик был.
— Это не моя, — сказала Ангелина.
— Новая, — сказала Таисия. — Тебе. Чтоб уж всё.
— Мне твоя не нужна, — ответила Ангелина. — Мне моя нужна.
И закрыла дверь.
Таисия завернула новую кастрюлю в газету и убрала на шкаф, на самый верх, за чемодан.
Так прошло сорок лет.
Кастрюльный вопрос
Нельзя сказать, что соседки совсем не разговаривали. Они здоровались. Коротко, кивком, «здравствуй» и «здравствуй». Если в подъезде отключали воду, сообщали друг другу через внуков. Когда у Таисии в девяносто восьмом прорвало батарею, Порфирий пришёл перекрыть стояк, а Ангелина стояла на площадке с ведром и тряпками и молча подавала. Когда Ангелина в две тысячи одиннадцатом защёлкнулась на балконе, дверь ей вскрывал зять Таисии. Всё это было. Но за один стол они не садились ни разу.
Подъезд знал эту историю наизусть. Новым жильцам её рассказывали сразу после того, где мусоропровод и когда приходит почтальон. В девяностые жильцы однажды скинулись и подарили Ангелине на восьмое марта новую кастрюлю, тоже эмалированную, с яблоками, от всего подъезда. Ангелина поблагодарила, поставила её на полку и варила в ней компот. Но кастрюлю с яблоками в разговорах называла «эта», а ту, с вишенками, по-прежнему «моя».
На собраниях жильцов соседки садились в разные концы. Старшая по дому, Ираида Марковна, давно перестала просить их голосовать вместе за что-нибудь: если Ангелина была «за», Таисия на всякий случай воздерживалась, и наоборот.
Внуки обеих росли на этой истории. Евсей, внук Ангелины, впервые услышал её лет в шесть, когда спросил у бабушки, почему они не ходят в гости к бабе Тае, у которой пахнет пирогами.
— Потому что баба Тая мою кастрюлю не вернула, — сказала тогда Ангелина.
— А баба Тая говорит, что вернула, — сообщил Евсей, который уже успел у бабы Таи побывать и съесть пирожок с капустой.
— Мало ли что она говорит, — ответила бабушка.
Порфирий в этих разговорах участия не принимал. Если тема заходила при нём, он вспоминал, что надо в гараж, или шёл курить на балкон, хотя бросил ещё в две тысячи пятом.
Евсею исполнилось двадцать девять. Он работал наладчиком станков на том самом тракторном, снимал однокомнатную на другом конце города и в октябре две тысячи двадцать шестого объявил, что женится. Свадьбу назначили на субботу, четырнадцатое ноября, в кафе у реки. Невесту звали Есения, она работала в библиотеке и сразу понравилась Ангелине, потому что пришла знакомиться со своим вареньем.
Деньги на свадьбу и первый взнос за квартиру были нужны, и Порфирий, которому шёл восемьдесят первый год, сказал, что продаёт гараж. Машины у него не было с девятнадцатого года, «Москвич» давно ушёл перекупщику, а в гараже стояли только полки, банки и инструмент, который он копил полвека.
— Разберёшь? — спросил он внука. — А то у меня колени.
— Разберу, дед, — сказал Евсей.
Смотровая яма
Гаражный кооператив стоял за железной дорогой, сорок боксов в два ряда, с ржавыми воротами и одним фонарём на всех. Евсей приехал туда в субботу, семнадцатого октября, с утра, на машине друга, с рулоном мусорных мешков и термосом. Порфирий поехал с ним. Не помогать, а руководить: сел на табуретку у ворот, в шапке и с палкой, и оттуда говорил, что выбрасывать, а что «ещё пригодится».
Пригодиться, по мнению деда, могло всё. Банки с гвоздями, рассортированными по длине. Коробка от телевизора «Рекорд» с проводами. Три ведра засохшей краски. Кипа журналов «За рулём» за двадцать лет. Чугунная гиря, которую никто не мог поднять. Евсей спорил, уговаривал, иногда просто молча относил мешок к контейнеру, пока дед смотрел в другую сторону.
К обеду дошли до смотровой ямы. Она была закрыта досками, на досках лежали старые покрышки. Евсей откатил покрышки, поднял доски и посветил фонариком вниз. Пахнуло сыростью и машинным маслом.
— Дед, а там что?
— Ничего там, — сказал Порфирий быстро. — Пусто там. Закрывай.
Но Евсей уже спускался по скобам. В яме было неглубоко, по грудь. В стене была выдолблена ниша, а в нише стояла полка из доски, и на полке, под промасленной тряпкой, что-то лежало. Евсей потянул тряпку.
Под ней стояла кастрюля.
Белая, шестилитровая, эмалированная. Эмаль на боку была сбита в двух местах до чёрного металла, ручка с одной стороны погнута, крышки не было. Внутри, до половины, лежали болты, гайки и шайбы, а на дне тускло блестела лужица тёмного керосина. Евсей направил фонарь на бок кастрюли.
На боку были вишенки. Красные, облупленные, с зелёными хвостиками и листиками. Все, кроме одной. Самая нижняя ягодка висела ни на чём.
Евсей вырос на этой истории. Про вишенку без хвостика он слышал раз сто. Он медленно поднял голову и посмотрел из ямы наверх, на деда.
Порфирий стоял у края, опираясь на палку. Лицо у него было белое, как та эмаль.
— Положи где взял, Евсей, — сказал он тихо. — И бабке ни слова.
Евсей не положил. Он высыпал болты в ведро, вылез из ямы с кастрюлей в руках и поставил её на капот машины друга. Дед сел обратно на табуретку. Долго молчал.
— Дед, — сказал Евсей. — Это ж её кастрюля.
— Её, — согласился Порфирий.
— Сорок лет, дед.
— Сорок, — опять согласился Порфирий. И вдруг махнул рукой. — Вези. Чего уж теперь. Вези домой, при бабке и расскажу. Одному мне второй раз не начать.
Холодец был хороший
Ангелина узнала кастрюлю с порога кухни. Евсей ещё не успел поставить её на стол, ещё держал в руках, а она уже увидела вишенку внизу и села на табуретку, как будто у неё подломились ноги.
— Откуда? — спросила она одними губами.
— Из гаража, — сказал Евсей. — Из ямы.
Ангелина медленно повернула голову к мужу. Порфирий стоял в дверях кухни, в куртке, не разувшись, и мял в руках шапку.
— Порфирий, — сказала она.
Он вздохнул, прошёл к столу, сел напротив и положил шапку на клеёнку.
— Четырнадцатое сентября, — сказал он. — Восемьдесят шестой. Я из гаража пришёл часов в десять вечера. Карбюратор весь день перебирал, руки по локоть в бензине. Смотрю, у двери на коврике кастрюля. Блюдцем накрыта. Поднял блюдце, а там холодец.
Ангелина молчала.
— Я и подумал, что это Тая нам со свадьбы передала, — продолжал Порфирий, глядя в стол. — Угощенье. Кастрюля-то, думаю, Таина, у неё ж их полная кухня. Нашу я на полке не проверял, мне в голову не пришло. Я холодец съел. Весь, с хлебом. Хороший был холодец. С чесноком.
Евсей у окна кашлянул, чтобы не засмеяться.
— А утром, — Порфирий потёр лоб, — мне надо было жиклёры в керосине замочить. А ёмкости в гараже не было. Ну, я и думаю: возьму пока Таину, замочу, отмою, отдам. Отнёс. Замочил. А керосин в эмаль въелся, не отмывается. Я её на ночь, я её содой. Пахнет и пахнет. И бок я об верстак сбил, когда в яму спускал. Думаю: ну, куплю Тае новую, повинюсь.
— А потом я приехала, — сказала Ангелина.
— А потом ты приехала, — кивнул Порфирий. — И с порога: где моя кастрюля? И я как понял, что это не Таина, а твоя, у меня всё внутри оборвалось. Ты ж мне за суп на сильном огне лекцию читала. А тут керосин. И бок. — Он развёл руками. — Я и сказал «не видал». Думал, на день, на два, а там соображу. А вы на площадке в тот же вечер разругались. И всё. Куда мне было признаваться? Вы ж не разговаривали.
— Сорок лет, Порфирий, — сказала Ангелина.
— Сорок лет, — повторил он. — Я каждый раз, как вы на площадке кивали друг дружке, думал: вот сегодня скажу. И не говорил. А потом уже и не знал, как начать. С какого слова такое начинают?
Ангелина посмотрела на кастрюлю. Потом на мужа. Потом снова на кастрюлю. Евсей у окна замер, ожидая грозы.
Но грозы не было. Ангелина протянула руку и потрогала облупленную вишенку без хвостика, осторожно, одним пальцем, как трогают что-то очень старое и хрупкое.
— Холодец, значит, был хороший, — сказала она.
— Очень, — признался Порфирий.
— А Тая сорок лет думала, что я её воровкой считаю.
Порфирий опустил голову.
Две кастрюли
Три дня Ангелина отмывала кастрюлю. Содой, горчичным порошком, уксусом, снова содой. Керосин уходил неохотно, слоями. Порфирий ходил вокруг и предлагал помочь, но к раковине его не подпускали. Наконец, в среду вечером, Ангелина понюхала кастрюлю, понюхала ещё раз и поставила её на кухонный стол, на клетчатую клеёнку, под лампу.
Кастрюля стояла под лампой, белая, облупленная, без крышки, с погнутой ручкой. Вишенки на боку потускнели, но были все на месте. И одна, внизу, без хвостика.
Ангелина постояла над ней. Потом надела кофту, взяла кастрюлю двумя руками и вышла на площадку.
Дверь двенадцатой квартиры была в трёх шагах. За сорок лет она прошла эти три шага, наверное, тысяч десять раз, мимо, к лестнице. Теперь она остановилась и позвонила.
Таисия открыла не сразу. Ей было восемьдесят два, и до двери она шла неторопливо, в тёплых тапках, поправляя очки. Открыла, увидела соседку и остановилась. Потом увидела то, что соседка держала в руках.
Обе молчали так долго, что внизу, на втором этаже, успела хлопнуть чья-то дверь.
— Тая, — сказала Ангелина. — Ты вернула.
Таисия смотрела на кастрюлю.
— Порфирий, — сказала Ангелина. — Холодец твой съел. А кастрюлю в гараж унёс, под керосин. Сорок лет молчал. Евсей в яме нашёл.
Таисия сняла очки. Протёрла их краем фартука. Надела обратно.
— Холодец съел? — переспросила она.
— Весь. С хлебом. Говорит, хороший был. С чесноком.
И Таисия вдруг засмеялась. Тонко, с всхлипом, прислонившись плечом к косяку. Она смеялась, а из глаз у неё текли слёзы, и она их не вытирала. Ангелина стояла перед ней с кастрюлей в руках и тоже начала смеяться, хотя совсем не собиралась.
— Заходи, Геля, — сказала наконец Таисия. — Чего на пороге стоять. Заходи. Только табуретку мне подержишь.
На кухне у Таисии пахло яблоками и чем-то сдобным. Таисия подставила табуретку к шкафу в комнате, а Ангелина держала её обеими руками, пока та, кряхтя и ругая свои восемьдесят два года, шарила за чемоданом. Наконец Таисия слезла и положила на стол свёрток. Газета пожелтела и стала хрупкой, на сгибах она разошлась.
Таисия развернула газету.
Внутри стояла кастрюля. Белая, шестилитровая, совсем новая, без единой царапины, с вишенками на боку и на крышке. Эмаль блестела так, будто её только что сняли с полки в райцентровском универмаге.
Ангелина поставила свою кастрюлю рядом. Две кастрюли стояли на столе бок о бок, одинаковые, как сёстры, одна старая и битая, другая новенькая. Ангелина посмотрела на нижнюю вишенку новой. Хвостик у неё был.
— Сорок лет на шкафу? — спросила она.
— Сорок без одного, — сказала Таисия. — Я её каждую весну доставала, когда шкаф протирала. Думала: вот выкину. И не выкидывала. Как-то не по-людски выкидывать то, что для подруги куплено.
Они сели за стол. Таисия поставила чайник. Пили чай с вареньем из крыжовника и почти ничего не говорили. Сорок лет было трудно уместить в один разговор, и обе, кажется, понимали, что торопиться некуда.
— У Евсея свадьба четырнадцатого, — сказала Ангелина, когда чай кончился. — Ты знаешь, наверное.
— Подъезд знает, — кивнула Таисия.
— Тая, свари холодец. Лучше твоего никто не варил. Я на свадьбе Виталинки не была, так хоть на Евсеевой попробую.
Таисия помолчала.
— Сто двадцать гостей? — спросила она деловито.
— Шестьдесят.
— Шестьдесят, — повторила Таисия и посмотрела на две кастрюли. — Шестьдесят на две не хватит. Мои две ещё нужны. Значит, четыре.
— Значит, четыре, — сказала Ангелина.
Шестьдесят тарелок
Холодец варили в четверг, двенадцатого ноября, у Таисии на кухне, вдвоём. С утра Порфирий, тихий и виноватый, принёс с рынка двенадцать свиных ножек, четыре говяжьих голяшки и мешок моркови, а потом весь день чистил чеснок. Это ему назначили в наказание. Он не спорил.
Четыре кастрюли стояли на плите, и Таисия командовала, где убавить огонь. На старую, с вишенкой без хвостика, она сразу сказала:
— Эту на сильный не ставь. И ножом не скреби.
— Знаю, знаю, — сказала Ангелина. — Тридцать раз слышала.
И обе засмеялись, потому что это были те самые слова, только сорок лет назад их говорили наоборот.
В пятницу холодец застыл, прозрачный, как стекло, с пластинками моркови на дне каждой тарелки. Евсей с другом вынесли шестьдесят тарелок вниз по лестнице, и весь подъезд выглянул из дверей посмотреть, как по ступенькам несут холодец из двенадцатой квартиры для свадьбы из одиннадцатой.
На свадьбе в кафе у реки холодец съели до последней тарелки. Виталина, дочь Таисии, та самая невеста восемьдесят шестого, а теперь бабушка троих внуков, попробовала и сказала, что вкус ровно тот, свадебный. Есения попросила рецепт. Порфирий за холодцом не тянулся, сидел скромно, ел салат. Ангелина положила ему на тарелку самый большой кусок, с чесноком.
— Ешь, — сказала она. — Хороший холодец.
Вечером, когда соседки вернулись домой, на площадке третьего этажа стояли две кастрюли, отмытые и пустые, одна старая, другая новая. Евсей принёс их из кафе и не знал, какую куда.
Ангелина посмотрела на них. Потом взяла новую, без единой царапины, с хвостиком у нижней вишенки.
— Эту я возьму, — сказала она. — А ты, Тая, бери мою.
— Зачем? — удивилась Таисия.
— А затем, — сказала Ангелина, — чтобы, если опять поругаемся, обеим было что не вернуть.
Таисия засмеялась, прижала к груди старую кастрюлю и пошла к себе. Дверь в двенадцатую она в тот вечер закрыла на один оборот.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
