Дину в Талице знали все, хотя лаять она почти не умела.
Каждое утро в начале седьмого она выходила из-под навеса кошары, потягивалась, вытягивая передние лапы далеко вперёд, и садилась у ворот. Ждала свиста. Чёрная, с белой грудью и белым кончиком хвоста, одно ухо стоит, второе сломано пополам и висит, как у дворняги. Ростом с некрупную лайку, весом килограммов пятнадцать. Приезжие из района, глядя на неё, спрашивали, неужели вот эта гоняет четыреста голов. Им отвечали: эта.
Иван Семёнович Лыков выходил следом, застёгивая на ходу брезентовую куртку. Шестьдесят восемь лет, из них сорок с лишним при овцах. Чабаном его никто уже не называл, звали просто Семёнычем. Он вставлял в рот два пальца, и над выгоном разлетался короткий резкий свист. Дина срывалась с места.
Работала она не так, как работают обычные собаки при отаре. Те бегут на овец в лоб, лают, хватают за ноги, и стадо от них шарахается кучей в разные стороны. Дина уходила широкой дугой, далеко, метров за двести, и заходила отаре с тыла. Там она ложилась в траву. Не садилась, а именно ложилась, вытягивала шею и смотрела на крайнюю овцу. Просто смотрела, не мигая. Овца начинала беспокоиться, делала шаг, за ней второй, и вся отара медленно, без паники, трогалась в нужную сторону. Семёныч называл это «давить глазом».
— Глаз у неё материнский, — объяснял он, если кто спрашивал. — У матери такой был. Кровь не спрячешь.
Мать Дины, чёрно-белую колли по кличке Гера, в конце девяностых оставили в селе геологи. Приехали на лето бурить разведочные скважины, к осени уехали, а собаку бросили: то ли не влезла в машину, то ли надоела. Гера прибилась к кошаре сама. Через неделю она уже ходила за отарой следом, через месяц заходила с тыла, а через год Семёныч понял, что этой собаке не надо ничего объяснять, надо только договориться о сигналах. От Геры и пошли все его собаки. Дина была из последнего помёта, из правнучек.
Сигналов у них с Диной было шесть. Короткий свист значил «пошла». Два коротких отправляли влево, свист с переливом вправо. Длинный, на низкой ноте, означал «ложись», и она падала в траву, где стояла, хоть на бегу. Ещё был щелчок языком, «тише, не дави», и протяжное «эй-эй», которым Семёныч звал её к себе. Голосом он почти не командовал. В горах голос уносит ветер, а свист летит далеко.
Хозяйство было небольшое, фермерское. Овец держал Пётр Андреевич Гаврилов, местный, из тех, кто в девяностые не уехал в город, а выкупил остатки колхозной кошары и начал с тридцати маток. За двадцать с лишним лет довёл до четырёхсот двенадцати голов. Порода романовская, тёмно-серая, с чёрными мордами. Неприхотливые овцы, шерсть так себе, зато мясо хорошее и плодовитость редкая. Романовская матка может окотиться в любое время года, не только весной, и приносит по два, по три ягнёнка, бывает и по четыре.
Пастбища лежали в предгорьях, километрах в трёх от села. Выгон шёл по склону вниз, к ручью, и дальше начиналась балка, глубокий овраг, заросший тальником и шиповником. Туда овцы спускались на водопой и иногда застревали в кустах. Вытаскивала их Дина.
Вечером отару пригоняли обратно и считали. Семёныч считал по старинке. Становился у раскола, узкого прохода из жердей перед воротами кошары, где овцы идут по одной, и отсчитывал парами, шевеля губами. На четыреста двенадцать голов у него уходило минут двадцать. Если не сходилось, пересчитывал. Если и тогда не сходилось, он ничего не говорил, а просто свистел, коротко, и Дина уходила в темноту. Минут через десять-пятнадцать она возвращалась и гнала перед собой отставшую овцу. Ни разу за девять лет не вернулась пустой.
В сентябре в хозяйство приехал Кирилл.
Кирилл был зятем Гаврилова, мужем его младшей дочери Оли. Тридцать один год, зоотехник, окончил аграрный университет в Барнауле и пять лет проработал на большом молочном комплексе, где коров доили роботы и у каждой на ноге висел датчик шагов. Когда тесть сказал, что спина уже не та и хозяйство пора передавать, Оля уговорила мужа вернуться.
Кирилл был парень неплохой. Вежливый, работящий, не пил. Но на кошару он смотрел глазами человека, который пять лет видел, как всё считается компьютером.
В первую же неделю он заказал электронные бирки. Маленькие жёлтые пластиковые клипсы с чипом внутри, по одной в ухо каждой овце. Потом привёз из райцентра считыватель, серую коробку с антенной, и сам прикрутил её к стойке раскола. Провёл провод в бытовку, поставил там старый ноутбук.
— Иван Семёнович, смотрите, — сказал Кирилл, когда всё заработало. — Овца проходит через раскол, антенна читает бирку. На экране сразу номер, кличка, если есть, вес, прививки, когда котилась. И общий счёт. Вот, видите: четыреста двенадцать из четырёхсот двенадцати. Четыре минуты.
Семёныч наклонился к экрану, прищурился, ничего толком не разглядел без очков и выпрямился.
— Четыре минуты, — повторил он. — Хорошо.
— Это ещё не всё, — продолжил Кирилл. Он говорил быстро, видно было, что давно хотел это рассказать. — Весной возьмём квадроцикл. Отару можно перегонять на нём, на больших комплексах так и делают. Один человек на всё хозяйство.
Он не договорил, но Семёныч понял и так. Один человек на всё хозяйство значит, что этот человек будет Кирилл. А чабан с собакой станут не нужны.
Вечером Семёныч сидел на крыльце своего дома, на краю села, и курил. Дина лежала у его ног. Жена, Валентина Ивановна, вынесла ему кружку чая с чабрецом и села рядом.
— Ну что там твой зятёк? — спросила она.
— Не мой он, гавриловский, — ответил Семёныч. — Машинку привёз. Считает овец за четыре минуты.
— А ты за сколько?
— За двадцать.
Валентина Ивановна помолчала.
— Ну и ладно, — сказала она наконец. — Пенсия у тебя есть. Колени свои пожалеешь. Сколько можно по балкам лазить.
Семёныч ничего не ответил. Колени и правда болели, особенно к непогоде, и вниз по склону он спускался боком, приставным шагом. Не за себя он переживал. Он посмотрел на Дину. Собака подняла голову, поймала его взгляд и постучала хвостом по доскам.
Рабочая собака без работы долго не живёт, это Семёныч знал точно. Видел. У соседа, Сашки Мельникова, была лайка, с которой тот лет десять ходил на соболя. Потом Сашка бросил охоту, лайку посадил на цепь у калитки. Через год собака стала седая, через два её не стало. Ничем она не болела, просто ей стало незачем жить.
На следующий день Гаврилов сам зашёл в бытовку, где Семёныч переодевался после выгона.
— Ты, Иван Семёнович, не обижайся, — сказал он, глядя куда-то в угол. — Я Кириллу хозяйство отдаю, ему и решать, как работать. Он молодой, у него своё в голове. Но до весны ты с отарой походи. Пусть он присмотрится, как ты с ней. А там видно будет.
— А собака? — спросил Семёныч.
Гаврилов развёл руками.
— Собака твоя, — ответил он. — Куда ты, туда и она.
Две недели после этого всё шло как обычно. Утром Семёныч свистел, Дина уходила дугой, отара спускалась к ручью. Вечером отара шла через раскол, а Кирилл сидел в бытовке у ноутбука и диктовал вслух: «Двести… триста… четыреста двенадцать. Все». Семёныч всё равно стоял у ворот и считал парами, по привычке, шевеля губами. Кирилл его не останавливал, но улыбался.
Цифры сходились каждый день. Один раз за две недели считыватель показал четыреста одиннадцать. Кирилл открыл список, нашёл, какой бирки не хватает, и с фонариком пошёл по выгону. Овцу он нашёл через сорок минут в кустах у ручья, она запуталась шерстью в шиповнике. Вернулся довольный, хоть и исцарапанный.
— Видите, Иван Семёнович? Сразу знаешь, кого искать. Номер, приметы. Не надо гадать.
— Вижу, — согласился Семёныч.
Он не стал говорить, что Дина нашла бы ту овцу минут за десять. Кирилл и так это знал, просто считал, что сорок минут, зато с точным номером, лучше.
Была в отаре одна овца, которую Семёныч помнил отдельно. Матка лет пяти, тёмная, как все романовские, но с белым пятном на лбу, за которое её звали Звёздкой. Весной она не окотилась. Её проверили, ничего не нашли, и в тетради, которую Кирилл перенёс в ноутбук, против её номера стояла пометка «яловая». Пустая, значит. Таких по осени обычно сдают, держать их зимой невыгодно. Звёздку собирались сдать в ноябре.
А в последнюю неделю сентября Семёныч стал замечать, что Звёздка отбивается от отары. Не сильно. Пасётся с краю, ближе к балке, и по вечерам идёт в раскол последней. Дине приходилось подгонять её отдельно. Семёныч один раз сказал об этом Кириллу.
— Старая просто, — ответил Кирилл. — Её всё равно скоро сдавать.
— Она не старая, — возразил Семёныч. — Пять лет.
— Ну, значит, характер, — Кирилл пожал плечами.
Первого октября по радио сказали, что с гор идёт холод. Ночью обещали минус пять и первый снег. Днём ещё было тепло, солнце стояло над перевалом, но ветер уже переменился, тянул сверху, с белков, и пах сырым камнем.
Гаврилов позвонил Кириллу с утра.
— Овец вечером загоните пораньше, — сказал он. — И двери в кошаре проверь, щели заткни.
Пригнали в шестом часу, когда солнце уже ушло за гору и в долине потемнело. Отара шла плотно, торопливо, будто сама чуяла погоду. Дина вела её сзади и чуть сбоку, не торопила. Семёныч стоял у раскола. Кирилл сидел в бытовке у окна.
Последней, как и всю эту неделю, шла Звёздка. Она то и дело останавливалась, оборачивалась к балке и блеяла, низко, глухо. Дина подходила к ней вплотную, ложилась в траву и смотрела, и овца нехотя шла дальше. Семёныч это видел и подумал, что Кирилл, пожалуй, прав: характер.
Овцы шли через раскол по одной. Антенна тихо пищала на каждую бирку. Семёныч считал по-своему, парами, но в этот вечер почему-то сбился на третьей сотне, ветер бил в лицо, слезились глаза, и он бросил считать.
— Четыреста двенадцать, — крикнул из бытовки Кирилл. — Все! Закрываем!
Семёныч потянул створку ворот на себя. И тут Дина сделала то, чего не делала никогда.
Она легла поперёк ворот.
Не у ворот, не рядом, а прямо в проёме, поперёк, мордой к выгону. Створка упёрлась ей в бок. Семёныч толкнул ещё раз, Дина не сдвинулась.
— Дина, ты чего? — спросил он. — Домой.
Собака встала, отбежала шагов на двадцать в сторону выгона, обернулась. Постояла. Вернулась и снова легла в проём.
Кирилл вышел из бытовки.
— Что там у вас?
— Не пускает, — ответил Семёныч.
Кирилл подошёл, посмотрел на собаку, потом на экран ноутбука через открытую дверь бытовки. Там светилось зелёным: «412 / 412».
— Иван Семёнович, все на месте, — сказал он мягко, как говорят с пожилыми. — Счётчик же видел каждую. Каждую бирку. Она устала, наверное. Или зверя чует, лису какую-нибудь.
Дина снова поднялась. На этот раз она подошла к Семёнычу вплотную, взяла зубами край его брезентового рукава и потянула. Не сильно, осторожно, как берут щенка за загривок. Потянула в сторону выгона, в темноту, туда, где за склоном начиналась балка.
Семёныч посмотрел на склон. До балки было километра полтора, вниз, по мокрой траве, в темноте. С его коленями туда минут сорок, а обратно в гору и того больше.
— Не дойду я, Кирилл, — сказал он тихо. — Ноги не те. Ты сходи.
— Куда сходить? — Кирилл даже рассмеялся, но коротко, без злости. — Иван Семёнович, ну правда. Четыреста двенадцать из четырёхсот двенадцати. Там никого нет. Что я там искать буду?
— Не знаю, — ответил Семёныч. — Она знает.
Дина выпустила рукав, отбежала к краю выгона и снова оглянулась. Ухо, которое стояло, стояло торчком. Хвост был опущен. Она не лаяла, не скулила. Просто стояла и ждала.
Кирилл постоял, глядя на неё. Потом вздохнул, вернулся в бытовку, взял большой фонарь и ключи от старой «Нивы» тестя.
— Ладно, — сказал он. — Покажет, что там у неё, и поедем по домам. Садитесь, Иван Семёнович, по краю выгона дорога есть, до балки докатимся.
Ехали медленно. Фары прыгали по кочкам, выхватывая из темноты мокрую траву, коровьи лепёшки, старый столб от изгороди. Дина бежала впереди, в свете фар, не оглядываясь. Иногда она уходила из луча, и тогда Кирилл тормозил, а Семёныч опускал стекло и свистел, коротко, и из темноты появлялся белый кончик хвоста.
У балки дорога кончилась. Дальше пешком. Кирилл вышел первым, включил фонарь. Ветер здесь, внизу, был тише, но холод стоял плотный, сырой, и с неба уже начало что-то сыпать, мелкое, колючее, то ли дождь, то ли крупа.
— Подождите тут, — сказал Кирилл Семёнычу.
— Нет уж, — ответил тот и полез из машины.
Спускались они долго. Склон балки зарос тальником, ветки хлестали по лицу, под ногами скользила глина. Кирилл светил фонарём, Семёныч держался за его плечо. Дина ушла вперёд, и было слышно, как она пробирается через кусты.
Потом шорох прекратился.
Кирилл посветил туда, откуда был звук. Луч упёрся в куст шиповника у самого ручья. Под кустом, в сухой траве, лежала Дина, свернувшись полукольцом, носом к хвосту, как собаки спят в мороз.
Внутри этого полукольца что-то шевелилось. Три мокрых чёрных комка.
Кирилл замер. Луч дрогнул.
— Это что? — спросил он. Глупый вопрос, он и сам это понял, но больше ничего не придумал.
— Это ягнята, — ответил Семёныч. Голос у него сел. — Тройня. Романовская же.
— Чьи? — спросил Кирилл. — Все матки в кошаре. Все четыреста двенадцать.
— Звёздкины, — сказал Семёныч. — Больше некому.
— Она яловая, — возразил Кирилл. — У меня записано. Её проверяли весной.
— Весной проверяли, — согласился Семёныч. — А покрыли её летом. Баран в июне через изгородь уходил, я тебе говорил. Вот и вышло.
Кирилл опустился на корточки. Ягнята были крошечные, с длинными мокрыми ушами и курчавой чёрной шёрсткой, слипшейся в сосульки. Два шевелились, тыкались мордами Дине в живот, искали вымя там, где его не было. Третий, самый маленький, лежал неподвижно, глубже всех, у самой собачьей груди. Дина не двигалась. Только подняла голову, посмотрела на людей и снова положила её на землю, рядом с малышом.
Кирилл протянул руку. Ягнёнок был холодный, мокрый, но дышал. Под ладонью часто и мелко билось сердце.
— Она их грела, — сказал Кирилл. Не вопрос, просто сказал вслух.
— Грела, — подтвердил Семёныч. Он тяжело опустился на корточки рядом. — Окотилась Звёздка, видно, днём, часа в три. Спряталась сюда, в шиповник, она всю неделю к балке тянулась. А вечером мы отару погнали. Дина пошла за ней, а Звёздка к ягнятам не пустила, увела её. Овца-то послушная, ей велели домой, она и пошла. Всю дорогу оглядывалась, я ж видел. Думал, характер.
Он помолчал.
— А Дина знала, — сказал он. — Она и Звёздку пригнала, раз я велел. Довела до раскола, всех довела. А потом легла поперёк ворот.
Кирилл ничего не ответил. Он смотрел на свои руки, на ягнёнка в них и думал, видимо, о том же, о чём и Семёныч. Считыватель видел Звёздку. Видел её бирку, пискнул на неё, засчитал. На три мокрых чёрных комка у шиповника бирок ещё никто не успел повесить. Их не было в программе. Для программы их не было вообще.
Кирилл снял куртку, завернул в неё маленького ягнёнка и прижал к груди. Двух других взял Семёныч, по одному под каждую руку, как берут кошек.
— Дина, — сказал Семёныч. — Домой.
И свистнул. Коротко.
Дина поднялась, отряхнулась и пошла сзади и чуть сбоку, как всегда. Наверх выбирались минут двадцать. Кирилл несколько раз оскальзывался на глине, но ягнёнка не выпустил. Крупа к тому времени перешла в снег, мягкий, крупный, он ложился на плечи и не таял.
Звёздку они услышали ещё от машины. Из кошары доносилось низкое, хриплое блеяние, одно на всю отару. Когда Кирилл открыл дверь, овца стояла у самой створки и пыталась протиснуться наружу между другими. Она увидела, что несут, и замолчала. Потом ткнулась мордой в куртку Кирилла, потом в руки Семёныча, обнюхала каждого ягнёнка по очереди и заговорила с ними тихим горловым звуком, каким овцы говорят только со своими.
Кирилл включил свет, отгородил в углу загончик из щитов, кинул туда сена и пустил Звёздку с ягнятами. Маленького он растёр сухой тряпкой, как учили когда-то в институте, и сам подставил к матке, чтобы тот нашёл вымя. Ягнёнок долго тыкался не туда, потом нашёл и зачмокал. Кирилл сидел рядом на корточках, в одной рубашке, и смотрел, не отрываясь.
Семёныч стоял в дверях. Дина лежала у его ног.
Потом Кирилл встал, вышел в бытовку и посмотрел на экран ноутбука. Там всё так же светилось зелёным: «412 / 412».
— А их четыреста пятнадцать, — сказал он.
Семёныч промолчал.
— Счётчик считает бирки, — медленно проговорил Кирилл, будто объяснял сам себе. — А она считает овец.
Он закрыл ноутбук. Постоял. Посмотрел на Дину.
Ночью ударил мороз. Утром выгон был белый, и снег лежал до самого ручья. В балке, под кустом шиповника, где прошлым вечером копошились мокрые ягнята, снег лёг ровно, без следов. Кирилл сходил туда утром, сам, без фонаря и без собаки. Постоял на краю, посмотрел вниз и вернулся.
Гаврилову рассказали на следующий день. Рассказывал Кирилл, сам, при всех, в бытовке, когда пришли мужики забирать сено. Рассказывал подробно, ничего не пропуская: как светилось «412 из 412», как он улыбался, как сказал про лису. Про лису он рассказал дважды.
Гаврилов слушал молча, потом долго тёр подбородок.
— Звёздку, значит, не сдаём, — сказал он наконец.
— Не сдаём, — ответил Кирилл. — Я её из яловых вычеркнул.
Маленький ягнёнок выжил. К середине октября он уже бегал по загончику, задрав хвост, и бодал братьев в бок. Шёрстка у него, как у всех романовских ягнят, была угольно-чёрная, к весне ей полагалось посереть. Доярка Люба, которая заходила на кошару за навозом для огорода, первая назвала его Счётчиком. Кирилл сначала морщился, потом привык, а потом сам вписал эту кличку в программу, когда вешал малышу бирку.
Квадроцикл весной всё-таки купили. И считыватель никто не снимал, он и сейчас висит на стойке раскола и пищит на каждую бирку. Кирилл говорит, что вещь полезная: прививки, веса, кто когда котился, всё в одном месте. Он прав, и спорить с ним в Талице никто не станет.
Но в ноябре, когда отару перевели на зимнее содержание и работы стало меньше, Кирилл пришёл к Семёнычу домой. Принёс пакет пряников для Валентины Ивановны и долго топтался в сенях, не снимая ботинок.
— Иван Семёнович, — сказал он. — Научите свистеть.
Семёныч посмотрел на него поверх очков.
— Двумя пальцами? — уточнил он.
— Как вы, — ответил Кирилл. — Чтобы она меня слушала.
Учился Кирилл всю зиму. Первые две недели у него не получалось вообще ничего, только шипение и слюни. Валентина Ивановна смеялась в кухне, прикрывая рот полотенцем. К Новому году Кирилл научился короткому свисту, к февралю двойному. С переливом не выходило долго, до самой весны. Дина на его свист сначала не шла. Садилась, наклоняла голову набок, тем ухом, которое висело, и смотрела на Семёныча: мол, это вообще кто. Семёныч кивал, и тогда она шла.
В апреле, на первом выгоне, Семёныч стоял на краю склона, а внизу, у ручья, отару заворачивал Кирилл. Свистел он ещё неуверенно, с хрипотцой. Но Дина уходила дугой туда, куда он свистел, ложилась в траву и давила глазом, и отара шла. Семёныч смотрел сверху, курил и ничего не говорил. Колени у него в тот год болели меньше, потому что по балкам он больше не лазил.
Вечером, когда отару пригоняли к кошаре, Кирилл больше не сидел в бытовке у ноутбука. Он стоял у раскола рядом с Семёнычем и считал вслух, парами. Сбивался, начинал заново. А экран в бытовке тихо светился своими цифрами, и никто на него особо не смотрел.
Потом Кирилл закрывал ворота. Но сначала, каждый раз, оглядывался на собаку.
Если Дина шла под навес и ложилась на своё место, значит, все дома.
Если ложилась поперёк ворот, Кирилл брал фонарь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
