В 1934 году у одной флорентийской фирмы появился новый фирменный знак. Не герб, не вензель и не корона, как любили тогда солидные дома. На знаке шёл носильщик: в одной руке чемодан, в другой дорожная сумка.
Историки итальянских товарных знаков объясняют этот выбор просто. Хозяин фирмы вспомнил собственную молодость: тридцать с лишним лет назад он сам служил в лондонском отеле «Савой» и смотрел на чужой багаж.
Хозяина звали Гуччо Гуччи. Ему было пятьдесят три года, у него была своя мастерская, лавка на одной из лучших улиц Флоренции и взрослые сыновья. Один из них, Альдо, уже девять лет работал в отцовском деле. А на клейме, которое ставили на каждую вещь, остался парень из гостиничной прислуги.
Соломка и долги
Он родился 26 марта 1881 года во Флоренции. Имя в метрике длинное, по-итальянски обстоятельное: Гуччо Джованбаттиста Джачинто Дарио Мария. В жизни хватало первого.
Отец, Габриелло Гуччи, был ремесленником родом из Сан-Миниато, городка на холмах между Флоренцией и Пизой. Мать, Елена Сантини, происходила из Ластра-а-Синьи, что ниже по течению Арно.
Чем именно занимался отец, источники рассказывают по-разному. Историк Дэвид Ландес в книге о семейных династиях называет его мастером по коже. Итальянские биографы пишут о мастерской соломенных шляп. Для тех мест второе звучит естественно: окрестности Синьи издавна плели соломку, и флорентийская соломенная шляпа была товаром известным далеко за пределами Тосканы.
Сходятся источники в главном. Семейное дело не выдержало. Мастерская прогорела, денег не стало, и в доме, где подрастали дети, наступили тяжёлые времена.
Гуччо был не единственным ребёнком: по одной из версий, третьим из шести. Сыну разорившегося ремесленника можно было идти в подмастерья к соседу. А можно было попробовать то, на что решались многие тосканские парни конца века: уехать за границу и попытать счастья там.
В 1898 году, семнадцати лет, он уехал.
Как он добирался, тоже рассказывают по-разному. В одних биографиях он сначала живёт в Париже и уже оттуда перебирается в Лондон. В других нанимается на грузовое судно, идущее в Англию, и отрабатывает дорогу. Вторая версия больше похожа на семейную легенду, и проверить её сегодня нечем. Важно, где он оказался в итоге.
Отель, где лифт был комнатой
Отель «Савой» открылся на Стрэнде, между улицей и Темзой, 6 августа 1889 года. Деньги на него дал театральный импресарио Ричард Д’Ойли Карт, разбогатевший на весёлых опереттах. Строили пять лет.
«Савой» первым в Британии осветили электричеством и первым снабдили электрическими лифтами. Лифт был такой новинкой, что его, по рассказам, называли «поднимающейся комнатой». В большинстве из двухсот шестидесяти восьми номеров имелась своя мраморная ванная с горячей и холодной водой. По тем временам почти неслыханная роскошь.
Сюда съезжались богатые американцы, английская знать, гастролирующие звёзды, банкиры с континента. И почти каждый приезжал не налегке.
Вот здесь начинается самое загадочное место в биографии Гуччо. Кем он работал в «Савое»?
Сам отель сегодня пишет о нём как о носильщике багажа. Так же называет его итальянская Википедия и биографический атлас Миланского политехнического университета. Музей итальянских товарных знаков и немецкая деловая пресса называют его мальчиком при лифте. В американском справочнике по истории компаний сказано иное: начинал он посудомойщиком на кухне и года за три дослужился до официанта. Встречается и версия, будто он работал и носильщиком, и лифтёром одновременно, как придётся.
Год, когда он поступил в отель, тоже плавает: 1897, 1898 или 1899.
Наверное, правы понемногу все. Приезжий парень без связей брался за любую работу, какая была. Но в одном версии не расходятся. Чем бы ни были заняты его руки, глаза его были заняты багажом.
Через подъезд «Савоя» каждый день проходили кофры, шляпные коробки, дорожные несессеры, саквояжи. Кожа на них была разная: гладкая и зернистая, светлая и почти чёрная. Замки медные и латунные. Ремни с пряжками. На многих вещах стояли монограммы владельцев, вытисненные или выведенные краской.
Тот, кто таскал эти вещи по коридорам или поднимал их в лифте, видел их ближе, чем любой продавец в магазине. Видел, где у чемодана слабое место и протирается угол. Видел, какая ручка держит вес, а какая режет ладонь. И видел, как богатый постоялец, не глядя, отдаёт свой саквояж в чужие руки, потому что уверен: с этой вещью ничего не случится.
Итальянские биографы пишут, что именно там у него сложился вкус к качественной и красивой дорожной вещи. Его будущие клиенты, по сути, прошли мимо него задолго до того, как узнали его фамилию.
Вагоны, в которых спят
Сколько он прослужил в «Савое», точно неизвестно. Судя по всему, к 1901 году он уже вернулся во Флоренцию.
В 1901 году Гуччо женился. Его жену звали Аида Кальвелли, она была портнихой. У Аиды уже был маленький сын, Уго, родившийся в 1899 году. Гуччо его усыновил, и мальчик вырос Уго Кальвелли Гуччи.
Потом пошли общие дети. Дочь Гримальда, сыновья Альдо, Васко, Родольфо. Был ещё сын Энцо, но он умер ребёнком.
Семья росла, и кормить её надо было постоянно. Работа снова нашлась в дороге, только теперь не в отеле, а на рельсах. Точных лет этой службы биографы не называют.
Итальянские источники пишут, что около четырёх лет он прослужил в Международной компании спальных вагонов, по-французски Compagnie Internationale des Wagons-Lits. Это была та самая фирма, что возила богатую публику через всю Европу в вагонах с бархатными диванами, полированным деревом и вагоном-рестораном. Её поезда шли из Парижа в Вену, из Кале на Ривьеру, из Остенде дальше на восток. Самый знаменитый из них назывался «Восточный экспресс».
Чем он занимался в компании, биографы не уточняют. Но обстановка была знакомая. Те же люди, что останавливались в «Савое», теперь ехали в купе. Те же кофры и несессеры, только уложенные под полку, в багажный отсек, на сетку над головой.
Отель показал ему, как богатые путешественники живут. Спальные вагоны показали, как они ездят. Чемодан, который в отеле ставят на подставку в номере, в поезде должен выдержать тряску, тесноту, перегрузку на пограничной станции и чужие руки носильщиков на десятке вокзалов. Человек, который однажды займётся дорожными вещами, вряд ли мог бы пройти лучшую школу.
Миланская кожа
Следующие годы в его биографии описаны скупо. В конце 1910-х Гуччо с семьёй жил в Милане. Там он поступил в старую фирму, которая делала чемоданы и кожаные дорожные вещи: «Валиджерия Франци».
Фирму основал в Милане в 1864 году Рокко Франци. К началу века «Франци» поставляла чемоданы королевским домам и знатным семьям. Работала она в основном с английской кожей, но имела и собственную кожевенную фабрику в Монце, под Миланом, и продавала эту кожу под своей маркой «Куойо Франци».
Для бывшего гостиничного служащего это был первый настоящий цех. Не холл отеля, где кожу видишь только снаружи, а мастерская, где её выбирают, режут, красят, кроят и шьют. Итальянские источники пишут, что Гуччо дослужился у Франци до управляющего. Значит, он не просто стоял в лавке, а вникал в дело целиком: где брать сырьё, сколько стоит работа, кому и как продавать.
Есть в итальянской Википедии и ещё одна строчка: перед «Франци» он какое-то время работал в другой миланской фирме дорожных вещей, «Ботто». Других подтверждений этому найти не удалось, поэтому оставим её как есть, одной строчкой.
К сорока годам у Гуччо Гуччи было всё, кроме собственного дела. Он знал, как выглядит дорогой чемодан в руках владельца. Знал, как он едет в поезде. Знал, как его делают в цеху и сколько за него платят. Оставалось решиться.
Улица Новой Виноградной Лозы
Около 1920 года он вернулся во Флоренцию. А в 1921-м открыл своё дело.
Лавка разместилась на Виа делла Винья Нуова, в доме номер 7. Название улицы переводится поэтично, «улица Новой Виноградной Лозы», а сама она узкая, мощённая камнем. На ней стоит ренессансный Палаццо Ручеллаи, а одним концом она выходит на Виа Торнабуони, где флорентийцы привыкли делать дорогие покупки. Хорошее место для того, кто собирается продавать вещи не на каждый день.
Деньги на открытие, как пишет немецкая деловая пресса, он собрал из всех своих накоплений и добавил к ним займы. Фирма называлась скромно, по имени хозяина. Как именно звучало первое название, источники передают по-разному: то «Индивидуальное предприятие Гуччо Гуччи», то «Валиджерия Гуччо Гуччи», то есть просто «чемоданная лавка».
Поначалу он торговал привозными кожаными чемоданами и дорожными вещами, а при лавке завёл маленькую мастерскую, где начал делать свои. Шили там дорожные сумки и перчатки. И отдельной строкой шло снаряжение для верховой езды.
Тут нужно сказать о флорентийских покупателях. Тосканская знать держала лошадей, ездила верхом, охотилась, ходила на скачки. Американский модный журнал CR Fashion Book пишет, что в 1920-е Гуччо продавал всадникам сёдла, кожаные сумки и разные мелочи для конюшни. Для лавки, которая хотела, чтобы к ней ходили лучшие семьи города, это был разумный ход: хорошая упряжь нужна каждому, кто держит лошадь, а покупатель, однажды зашедший за ремнём для стремени, мог вернуться и за чемоданом.
Самое интересное в первых годах его лавки, впрочем, не товар. Самое интересное в клейме.
Носильщик на клейме
Музей итальянского товарного знака, который собирает историю логотипов, восстанавливает эволюцию клейма Гуччи по годам.
В 1923 году на нём было только имя основателя, выведенное каллиграфическим почерком. Скорее всего, это была его собственная подпись.
В 1929 году к имени добавилась заглавная буква.
А в 1934 году появился тот самый носильщик: человечек с чемоданом в одной руке и дорожной сумкой в другой. Биографический атлас Миланского политехнического университета прямо связывает этот рисунок с лондонским прошлым хозяина: Гуччо помнил, с чего начинал.
Это редкий случай. Владельцы солидных фирм обычно стараются забыть о том, как подавали чужие пальто. Здесь хозяин сам повесил своё прошлое на каждую вещь, которая уходила из его лавки. Покупатель уносил домой сумку, а на ней был нарисован человек, который когда-то такие сумки носил за другими.
Дело между тем росло. Мастерская при лавке, по данным английской Википедии, со временем выросла примерно до шестидесяти ремесленников. Флоренция всегда славилась кожевниками, и хорошие мастера шли туда, где для них была работа.
В 1925 году в лавку пришёл двадцатилетний Альдо, второй из родных сыновей. Он оказался прирождённым продавцом и охотно придумывал новые вещи. Одной из первых его удач источники называют сумку из свиной кожи.
Когда кожи не хватало
В середине 1930-х у мастерской начались трудности с главным сырьём. Хорошей кожи стало не хватать.
Для фирмы, которая жила кожей, это могло стать концом. Гуччо решил по-другому: если нет кожи, будет что-то ещё.
В ход пошли материалы, которые до того в дорогой лавке никто бы не стал предлагать. Рафия, то есть волокно пальмовых листьев. Плетёная лоза. Дерево. Лён. Джут. Энциклопедия «Британника» отдельно упоминает плотную ткань из конопли, которую возили из Неаполя.
Из ткани стали шить сумки и чемоданы, сочетая её с кожаной отделкой там, где без кожи было не обойтись. На ткань нанесли узор из мелких ромбов, и позже этот рисунок стал одной из примет фирмы. Тогда же в мастерской придумали собственный способ выделки, который назвали «куойо грассо», «жирная кожа». Его тоже потом считали фирменным.
В 1937 году фирма впервые выпустила дамские сумки. А в 1938 году Альдо уговорил отца открыть вторую лавку, в Риме, на Виа Кондотти, 21. Улица эта ведёт к Испанской лестнице, и тогда, как и сейчас, там ходила публика, которая могла позволить себе хорошую вещь. При римской лавке Альдо расширил ассортимент мелочей: перчатки, ремни, кошельки, кольца для ключей.
Отца, как пишут, пришлось уговаривать. Гуччо всю жизнь хотел, чтобы фирма оставалась небольшой, семейной и флорентийской. Но римская лавка пошла хорошо, и спорить с этим было трудно.
Следующие годы были тяжёлыми для всей страны, и о них в истории фирмы известно мало. Лавки продолжали работать. Кожи по-прежнему не хватало, и сумки по-прежнему шили из плотного хлопкового полотна.
Бамбук над огнём
В 1947 году во флорентийской мастерской сделали сумку, которой суждено было надолго пережить основателя фирмы.
Сырья всё ещё не хватало. Что именно заменил бамбук, историки моды пишут по-разному: одни говорят, что кожу, другие, что металлическую фурнитуру. Скорее всего, не хватало и того, и другого. Ручку решили сделать из бамбука.
Бамбук привозили из Японии. Он лёгкий, прочный, гладкий на ощупь и при этом не выглядит бедно. Но прямую бамбуковую трость на сумку не поставишь, нужна дуга.
Способ придумали ремесленный, почти кухонный. Бамбук резали на жёсткие полосы, а потом держали над открытым огнём. Нагретый стебель становился податливым, и мастер выгибал его полукругом. Чтобы дуга не распрямилась, её закрепляли металлической скобой и ждали, пока остынет. Остывший бамбук держал форму намертво. Потом ручку покрывали лаком в несколько слоёв, и она становилась золотисто-коричневой, с лёгким блеском.
Каждую ручку гнули вручную, поэтому двух совершенно одинаковых не бывает. Авторы, которые недавно смотрели, как работают флорентийские мастера, пишут, что бамбук до сих пор закаляют над пламенем тем же способом.
Откуда взялась сама идея, тоже рассказывают по-разному. По одной версии, у одного из сыновей Гуччо была коллекция бамбуковых тростей для прогулок, и ручку подсмотрели у неё. Но и без этой подробности понятно главное: бамбук оказался там, где не хватило кожи и металла.
Сумка пошла хорошо и со временем стала одной из самых узнаваемых вещей фирмы.
Трензель и полоска
Ещё две приметы фирмы пришли в неё из того же мира, что и первые покупатели лавки на Виа делла Винья Нуова.
Первая из них маленькая металлическая деталь в форме конского трензеля: два кольца, соединённые перемычкой. Вторая тканая лента в три полосы, зелёная, красная и снова зелёная. Её рисунок взят с подпруги, широкого ремня, которым седло крепят на лошади.
Когда именно они появились, источники спорят. Музей итальянского товарного знака относит обе приметы к 1930-м годам и пишет, что их появление связано с заказами знатных клиентов, увлекавшихся скачками. Другие авторы называют 1950-е и разные годы: 1951-й, 1953-й, 1955-й.
Как бы то ни было, обе приметы пришли из того мира, которому лавка с первых лет продавала ремни и упряжь. Флорентийская знать любила лошадей, а хозяин лавки умел слушать своих покупателей. Сначала он продавал им то, что нужно для конюшни. Потом конюшня сама перебралась на его сумки.
Последние годы
В 1951 году сын Родольфо открыл лавку в Милане. Так у фирмы стало три адреса: Флоренция, Рим и Милан. Дальше Италии при жизни основателя она не пошла: Гуччо, по воспоминаниям, хотел держать дело небольшим и под присмотром семьи.
Ещё при жизни он распределил доли в фирме между тремя сыновьями: Альдо, Васко и Родольфо.
Гуччо Гуччи умер в 1953 году, семидесяти с лишним лет, внезапно. Даже дату его смерти источники называют по-разному. Английская Википедия и ряд справочников пишут, что это случилось 2 января 1953 года в Милане. Итальянская Википедия и кладбищенская база Find a Grave называют 22 ноября того же года. Сходятся все в одном: в 1953-м его не стало.
Похоронили его во Флоренции, в семейной часовне на кладбище Соффиано, по ту сторону Арно. Кладбище принадлежит старинному флорентийскому братству Мизерикордия, которое веками хоронило горожан.
Человек на фотографии
От него осталась фотография, которую сегодня печатают во всех статьях о нём. Её выложил портал «Архивы моды XX века» итальянского министерства культуры, а датируют снимок примерно 1940 годом. Гуччо там около шестидесяти.
Грузный, широкоплечий мужчина сидит вполоборота, за спиной у него угадывается тёмная спинка кресла. Волосы надо лбом отступили, оставшиеся зачёсаны гладко назад. Лицо круглое, щёки полные, глаза чуть прищурены. На губах лёгкая, немного хитрая улыбка, будто фотограф только что сказал что-то смешное.
Одет он безупречно. Тёмный костюм-тройка, жилет на пуговицах, белая рубашка с жёстким воротником, тёмный галстук. В нагрудном кармане белый платок, на лацкане светлый цветок. Пальцы обеих рук сложены перед грудью, в них то ли сигара, то ли сигарета.
Если не знать, кто это, можно принять его за постояльца «Савоя». За одного из тех самых господ, что выходили из кеба у подъезда на Стрэнде и, не глядя, отдавали свой саквояж молоденькому итальянцу.
А он тридцать с лишним лет назад этот саквояж принимал. И, видимо, никогда об этом не жалел, раз поставил носильщика на собственное клеймо. Человечек с чемоданом и дорожной сумкой простоял на вещах фирмы около двадцати лет.
В Лондоне сегодня можно найти и следы той истории. Сам «Савой» охотно рассказывает, что когда-то в его коридорах служил молодой флорентиец, и вспоминает о нём как о носильщике. Кем бы он там ни был на самом деле, чужие чемоданы он запомнил на всю жизнь. И потом всю жизнь делал свои.
