Мастерская Ефима Борисовича Шустера занимала пристройку в торце дома номер четырнадцать по Кольцевой улице. Пристройка была кирпичная, низкая, с одним окном и железной дверью, выкрашенной когда-то в зелёный цвет. Над дверью висела жестяная вывеска «Ремонт обуви», буквы на ней писал от руки сам Ефим Борисович весной восемьдесят шестого года, и за сорок лет их подновляли трижды, всё той же кистью и всё той же рукой.
Внутри помещалось ровно столько, сколько нужно одному человеку. Верстак у окна, чугунная лапа на тяжёлой ноге, швейная машинка «Подольск» с ножным приводом, полки до потолка, на которых стояла чужая обувь с бумажными квитками в голенищах. Пахло клеем, кожей, гуталином и немного яблоками: Ефим Борисович держал на подоконнике миску с антоновкой, потому что, по его словам, яблоко перебивает клей лучше любого освежителя.
Ему было семьдесят четыре года. Невысокий, сухой, в сером вязаном жилете поверх клетчатой рубашки, очки на шнурке, на указательном пальце правой руки твёрдая мозоль от шила. Говорил он мало и всегда по делу. Если обувь можно было спасти, он говорил: «Сделаем». Если нельзя, говорил: «Эти уже своё отходили, не мучайте их». И брал с человека ноль рублей за то, что посмотрел.
Квитки он выписывал перьевой ручкой, чернилами. Почерк у него был такой, что молодые мамы фотографировали эти квитки на телефон и показывали детям: смотри, как люди раньше писали. Каждую квитанцию он подписывал одинаково, с завитком: «Е. Б.».
Квартал вокруг мастерской был обычный спальный. Девять пятиэтажек, три девятиэтажки, школа, детский сад, сквер с тополями, магазин на углу. Ефим Борисович за сорок лет поставил набойки, кажется, каждому, кто здесь ходил. Он помнил людей по обуви. Мог не вспомнить имени, но говорил: «А, вы те коричневые лодочки, тридцать седьмой, левый каблук всегда снашиваете внутрь».
Рядом с мастерской, в соседнем торце, двенадцать лет работал салон «Локон». Держала его Вера Сухова, женщина сорока шести лет, громкая, быстрая, с короткой рыжей стрижкой, которую она сама себе подравнивала раз в неделю перед зеркалом в подсобке. С Ефимом Борисовичем у них был общий электрический чайник. Чайник стоял в мастерской, потому что там была розетка получше, и Вера по три раза за день заходила к соседу с кружкой. Она знала про него больше, чем кто-либо в квартале. Знала, что сын Михаил живёт в Новосибирске и звонит по воскресеньям. Знала, что пьёт он чай без сахара, но с лимоном, а лимон режет толсто. Знала, что по вторникам он играет в шахматы в сквере с Аркадием Ильичом из второго подъезда и что оба при этом ругаются так, будто делят наследство.
Не знала Вера только одного. Кто такая женщина в зелёном берете.
Эта женщина появилась около года назад. Приходила по четвергам, всегда около трёх, с пакетом, в котором лежала пара обуви. Лет семидесяти, аккуратная, в сером пальто и в этом самом берете, тёмно-зелёном, с маленькой брошкой сбоку. Она заходила к Ефиму Борисовичу, дверь закрывалась, и выходила она через сорок минут, а иногда через час. За такое время, считала Вера, можно перешить сапоги целиком.
— Кто это у вас по четвергам? — спросила как-то Вера, стоя с кружкой у верстака.
— Клиентка, — ответил Ефим Борисович, не поднимая головы от подошвы.
— Час сидит, клиентка.
— Обувь у неё сложная, — сказал он и взял в зубы три гвоздика, чтобы больше не разговаривать.
Вера решила, что это кто-то из соцзащиты. В её картине мира женщины такого возраста с аккуратными брошками приходили к одиноким пенсионерам только по служебной надобности. Проверяли условия, приносили бумаги на подпись. Мысль была неприятная, и Вера её дальше не думала.
В понедельник в середине октября она пришла открывать салон без десяти девять и остановилась на крыльце.
На зелёной двери мастерской, на уровне глаз, висела картонка. Это была крышка от обувной коробки, белая изнутри, приклеенная к железу четырьмя полосками синей изоленты. На ней перьевой ручкой, чернилами, тем самым почерком с завитками было написано:
«ЗАКРЫТО по семейным обстоятельствам. Мастерская здесь больше работать не будет. Готовую обувь забирайте у Веры в «Локоне». Спасибо вам за сорок лет. Е. Б.»
Вера прочитала дважды. Потом достала телефон и сфотографировала, сама не понимая зачем. Окно мастерской было задёрнуто изнутри газетами.
Ефим Борисович пришёл ровно в десять. С большой спортивной сумкой через плечо и с двумя клетчатыми баулами в руках. Поставил баулы на пол в салоне, прямо у кресла, где Вера стригла Оксану из двенадцатого дома.
— Тут невыкупленное, — сказал он. — Двадцать три пары. На каждой квиток, всё оплачено, люди придут. Список сверху. А это ключ.
Он положил на столик рядом с расчёсками ключ на шнурке. Тот самый, с деревянной биркой, на которой выжжено «14».
— Ефим Борисович, — сказала Вера, опустив ножницы. — Это что такое там на двери?
— Там всё написано.
— Там написано «семейные обстоятельства». Какие обстоятельства? У вас же…
Она хотела сказать «у вас же никого нет», но осеклась при Оксане.
— Вера, — сказал Ефим Борисович и посмотрел на неё поверх очков. — Только не шуми. Так надо.
И ушёл. Вера видела в окно, как он идёт к остановке, чуть наклонившись под тяжестью сумки, и как садится в автобус, который идёт за реку.
Оксана, сидевшая в кресле с мокрой головой, повернулась к ней:
— Вера Андреевна, а что случилось-то?
— Если бы я знала, — ответила Вера и взяла ножницы. Руки у неё были не очень ровные, и Оксана потом неделю говорила, что чёлка у неё теперь «с характером».
К обеду знал весь квартал.
Новости в спальном районе расходятся быстрее, чем по телевизору. Оксана рассказала соседке по лестнице, соседка рассказала в магазине, продавщица Зарема рассказала каждому, кто брал хлеб. К двум часам у зелёной двери постоянно стояли люди. Читали картонку, качали головами, фотографировали. Кто-то трогал изоленту, как будто она могла что-то объяснить.
Версий к вечеру было три.
Первая: выселяют. Пристройка принадлежала частнику, Арсену Гаспаряну, который держал ещё две палатки у рынка. Говорили, что Гаспарян нашёл арендатора повыгоднее, под пункт выдачи интернет-заказов, и старику просто подняли плату так, что не потянуть.
Вторая: разорился. Кто сейчас чинит обувь? Купили новые за полторы тысячи, старые в мусоропровод. Говорили, что у Ефима Борисовича в иной день не бывает и трёх заказов.
Третья была самая убедительная, потому что сходилась с запиской. Сын. Михаил из Новосибирска наконец решил, что отцу хватит, и забирает его к себе. Дожить спокойно, при внуках. Отсюда и «семейные обстоятельства», и сумка, и ключ, и то, что он уехал, ни с кем толком не простившись.
— Я так и думала, — говорила продавщица Зарема. — Он в прошлом месяце хлеб брал и вздыхал.
— Он всю жизнь вздыхает, когда хлеб берёт, — возражали ей. — У него спина.
Вера вечером позвонила Ефиму Борисовичу. Он не ответил. Через полчаса пришло сообщение: «Всё хорошо. Не шуми. Е. Б.» Он даже в эсэмэсках подписывался.
От этих трёх слов Вере стало только хуже. По опыту своей парикмахерской, где люди рассказывают о себе больше, чем на исповеди, она точно знала: «всё хорошо» без подробностей пишут как раз тогда, когда ничего хорошего нет.
В девять вечера она открыла домовой чат. Чат назывался «Кольцевая 12–16», в нём было двести сорок человек, и обычно там ругались из-за парковки и спрашивали, у кого опять нет горячей воды.
Вера написала: «Соседи, все уже видели записку на мастерской Ефима Борисовича. Кто что знает? Он мне оставил ключ и невыкупленную обувь, а сам уехал. Сорок лет человек нам всем обувь чинил».
Первым ответил Аркадий Ильич из второго подъезда. Тот самый, шахматный.
«Я ему в сентябре зимние ботинки отдал. Подошва и молния. Где теперь мои ботинки, интересно? Зима на носу».
На него зашикали сразу человек десять. Аркадий Ильич обиделся и написал: «Я просто спросил». А через минуту добавил: «Он, между прочим, мне ферзя должен с прошлого вторника. Не доиграли».
Потом чат прорвало.
Оксана из двенадцатого дома написала, что в девятом году у неё за сорок минут до ЗАГСа отлетел каблук на свадебной туфле. Белая туфля, атласная, каблук восемь сантиметров. Подружка побежала с туфлей к Ефиму Борисовичу, он отложил чьи-то сапоги, сделал за пятнадцать минут, и каблук этот держится до сих пор, туфли лежат в коробке на антресолях. «Денег он не взял. Сказал: за свадьбу не беру. Я тогда даже спасибо толком не сказала, бегом бежала».
Руслан из девятиэтажки написал, что в девяносто восьмом году, в четырнадцать лет, сидел у Ефима Борисовича в мастерской каждый день после школы, потому что домой идти не хотелось. Ефим Борисович ничего не спрашивал. Дал ему шило, кусок старой кожи и показал, как шить двойным швом. «Шило это у меня до сих пор в бардачке лежит. Я на автобусе работаю, тридцатый маршрут. Мимо мастерской каждый день проезжаю».
Внучка Анны Фёдоровны из шестнадцатого дома написала под диктовку бабушки, что та носит одни и те же сапоги двадцать два года, Ефим Борисович перешивал их пять раз и в последний раз сказал: «Анна Фёдоровна, вы их переживёте, а я их нет». Внучка приписала от себя три плачущих смайлика.
Кто-то вспомнил, что он однажды зашил кожаный ошейник соседской овчарке, которая сорвалась с поводка и порвала его об забор, и не взял денег, потому что «собака не виновата». Кто-то вспомнил, что зимой, когда в квартале на неделю пропало отопление, в мастерской всегда было тепло от масляного обогревателя, и дети после школы заходили греть руки. Кто-то просто написал: «Он мне в первом классе ранец зашил, и я из-за этого не заплакала на линейке».
К полуночи сообщений было больше трёхсот.
В час ночи Вера написала последнее за тот день:
«Я предлагаю собрать ему денег. На дорогу, на первое время. Неважно, что там случилось, выселили его или сын забирает. Человек сорок лет брал с нас копейки. Банка будет у меня в салоне, с завтрашнего дня. Кто сколько может».
Утром под этим сообщением было восемьдесят шесть сердечек.
Во вторник Вера пришла на час раньше. Сначала поставила на стойку администратора трёхлитровую банку из-под огурцов, отмытую с содой. Приклеила к ней бумажку: «Ефиму Борисовичу». Подумала, переклеила: «Ефиму Борисовичу на дорогу».
Потом взяла ключ с деревянной биркой и пошла открывать мастерскую. Надо было посмотреть, не осталось ли там чужой обуви, которую он не внёс в список.
Замок поддался со второго раза, как всегда. Колокольчик над дверью звякнул, и от этого звука у Веры защипало в носу.
Внутри было полутемно из-за газет на окне. Полки стояли пустые, только на верхней лежала стопка старых каблуков, перевязанная бечёвкой. Машинки «Подольск» не было. На верстаке стояла открытая картонная коробка, и в ней аккуратно, каждый отдельно, завёрнутые в газету лежали инструменты: молотки, шила, сапожные ножи, клещи. Сверху лежали пустые колодки. Рядом с коробкой, на верстаке, стояла чугунная лапа, которую он, видно, не смог поднять один. На подоконнике в миске сохли три последних антоновских яблока.
Вера постояла у верстака. Всё здесь выглядело так, как выглядит квартира, из которой съезжают навсегда. Не наспех, а заранее, по списку. Человек всё обдумал и всё решил, а им, соседям, оставил крышку от коробки и изоленту.
Она взяла одно яблоко с подоконника, положила в карман халата и закрыла дверь.
Банка начала наполняться ещё до обеда.
Первой пришла Анна Фёдоровна, восемьдесят шесть лет, с палочкой, в тех самых двадцатидвухлетних сапогах. Достала из рукава носовой платок, в платке был завязан узелок, в узелке пятьсот рублей одной бумажкой. Развязывала она его долго, Вера не торопила.
— Пенсия в пятницу, — сказала Анна Фёдоровна. — Тогда ещё принесу.
— Не надо больше, Анна Фёдоровна.
— Это ты мне не указывай, — сказала Анна Фёдоровна и опустила купюру в банку.
Потом пришёл таксист Самвел, бросил в банку две тысячи, сказал, что Ефим Борисович ему однажды за ночь перешил ремень безопасности на детском кресле, и уехал на заказ. Пришли две молодые мамы с колясками. Пришёл мужчина, которого Вера вообще никогда не видела, сказал, что жил тут в детстве, а сейчас приехал к матери и прочитал в чате. Пришли школьники из девятого «Б», высыпали на стойку горсть мелочи и долго пересчитывали, чтобы вышло ровно триста.
Пятиклассник Тимур из шестнадцатого дома денег не принёс. Принёс альбомный лист, на котором фломастерами была нарисована мастерская. Зелёная дверь, вывеска, окно, а в окне маленький человечек в очках с молотком.
— Это ему, — сказал Тимур. — Вместо открытки.
— Красиво, — сказала Вера. — А почему в окне снег идёт?
— Так он же теперь в Новосибирске будет. Там снег.
Вера не нашлась, что ответить, и повесила рисунок над банкой.
В среду в салон зашёл сам Арсен Гаспарян, хозяин пристройки. Большой, в кожаной куртке, с ключами от машины в руке. Вера встретила его так, что он остановился в дверях.
— Подождите, подождите, — сказал Гаспарян, подняв ладони. — Я его не выгонял. Мне в чате уже написали, что я старика на улицу выкинул. Я никого не выкидывал! Он сам пришёл две недели назад и расторг договор. Я ему говорю: Ефим Борисович, оставайтесь, я вам аренду пять лет не поднимал и ещё пять не подниму. А он говорит: нет, Арсен, всё, обстоятельства.
— Какие обстоятельства?
— Вот и я спросил. А он улыбнулся и сказал: «Хорошие». Так и сказал. Я подумал, может, у человека шутки такие.
Гаспарян помолчал, достал из кармана куртки пятитысячную и положил в банку.
— От меня, — сказал он. — И пусть в чате напишут, что Гаспарян не зверь.
После его ухода версия с выселением отпала сама. Осталась самая грустная. «Хорошие обстоятельства», решил квартал, это то, что человек говорит, когда не хочет никого расстраивать. Сын увозит, а он улыбается.
В четверг, около трёх, Вера стояла у окна салона с чашкой чая и увидела её.
Женщина в зелёном берете шла по дорожке от остановки. Серое пальто, брошка, пакет в руке. Она подошла к зелёной двери мастерской, остановилась у картонки и прочитала её. Потом достала телефон, сфотографировала записку и улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбаются, когда всё идёт по плану.
Вера поставила чашку так резко, что чай выплеснулся на блюдце.
— Из соцзащиты, — сказала она вслух, хотя в салоне никого не было. — Точно. Оформляет. Документы, наверное, собирает. Для пансионата или куда там.
Пока она искала куртку, женщина уже ушла обратно к остановке.
В четверг вечером Вера с Оксаной пересчитали банку. Вышло семьдесят одна тысяча восемьсот пятьдесят рублей. Кроме денег, на полке в подсобке лежали: банка гречишного мёда от пасечника с дачи, вязаный шарф в серую полоску от Анны Фёдоровны, коробка конфет «Птичье молоко», два пакета антоновки, которую кто-то специально привёз с огорода, узнав про миску на подоконнике, и рисунок Тимура.
Деньги сложили в большой белый конверт. Вера взяла ручку и крупно написала на конверте: «Ефиму Борисовичу на дорогу. От Кольцевой».
Адрес Ефима Борисовича знали все. Он жил тут же, через двор, в доме номер десять, на третьем этаже, в квартире тридцать один. Просто никто никогда не ходил к нему домой. Зачем, если он всегда был в мастерской.
Решили идти в пятницу, к семи вечера. Без звонка, чтобы он не успел отказаться.
Собралась делегация. Вера с конвертом. Оксана с тортом «Наполеон», который сама пекла до двух ночи. Анна Фёдоровна, которую не смогли отговорить и которая поднималась на третий этаж восемь минут, отдыхая на каждой площадке. Руслан, водитель тридцатого маршрута, с пакетом антоновки. Тимур с рисунком, свёрнутым в трубочку. И Аркадий Ильич, который сказал, что идёт исключительно за своими ботинками, но зачем-то надел пиджак и побрился.
На площадке третьего этажа пахло жареной картошкой. Из-за двери тридцать первой квартиры доносилось радио, какой-то старый романс, и женский голос, подпевавший не в лад.
— Женщина, — прошептала Оксана. — Там женщина.
— Сестра, может, приехала, — шёпотом предположил Руслан. — Помогать собираться.
— Нет у него сестры, — сказала Вера и нажала на звонок.
Радио стихло. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и дверь открылась.
На пороге стояла женщина в зелёном берете. Только берет был не на ней, а висел на крючке в прихожей, рядом с серым пальто. Сама она была в фартуке в мелкий цветочек, с полотенцем в руке и с булавками, воткнутыми в ворот кофты. За её спиной вдоль всего коридора до самого потолка стояли картонные коробки, перевязанные бечёвкой.
Вера, которая три дня репетировала речь, открыла рот и забыла первое слово.
— Добрый вечер, — сказала женщина первой и оглядела всех по очереди: конверт, торт, палочку, пакет с яблоками. — Вы, наверное, к Ефиму? Фима! К тебе пришли. Много.
Из комнаты вышел Ефим Борисович. На нём была белая рубашка, застёгнутая до горла, и тёмные брюки, у которых одна штанина была подшита, а вторая заколота булавками. В руке он держал галстук.
Он увидел Веру, конверт, Анну Фёдоровну, которая всё ещё держалась за перила, и замер.
— Вера? — сказал он. — Аркадий? Анна Фёдоровна, вы как сюда поднялись? Вы что, все?.. Так ведь завтра же. Я хотел вам после рассказать.
— Что завтра? — спросила Вера очень тихо.
Ефим Борисович посмотрел на женщину в фартуке. Женщина посмотрела на него. Потом она вытерла руки полотенцем и протянула Вере ладонь.
— Лидия Сергеевна, — сказала она. — Завтра в двенадцать мы расписываемся. В ЗАГСе в Заречном. А он вам что, ничего не сказал?
На лестничной площадке стало так тихо, что было слышно, как внизу хлопнула дверь подъезда.
— Он написал «семейные обстоятельства», — сказала наконец Оксана.
— А какие же ещё? — удивился Ефим Борисович. — Самые семейные и есть.
Их, конечно, пустили. Квартира оказалась маленькой, двухкомнатной, и почти вся была в коробках. Анну Фёдоровну усадили в единственное свободное кресло. Остальные встали в коридоре, в кухне и в дверях комнаты. Лидия Сергеевна разлила по чашкам чай, и Оксана разрезала свой «Наполеон» прямо на крышке от коробки.
История оказалась такая. В семьдесят шестом году Ефим Шустер, двадцати четырёх лет, работал закройщиком на обувной фабрике. А Лида, девятнадцатилетняя, сидела в отделе технического контроля и браковала его заготовки. Он полгода носил ей в обеденный перерыв пирожки из столовой и так и не решился сказать ничего, кроме «приятного аппетита». Лида подождала, подождала и вышла замуж за молодого штурмана из аэропорта, который решился за неделю. Брак продержался одиннадцать лет. Потом штурман перевёлся в Хабаровск, а Лидия Сергеевна осталась в Заречном, растила дочь, работала, вышла на пенсию.
Прошлой осенью подруга посоветовала ей мастера на Кольцевой, который «ещё по-старому делает». Лидия Сергеевна приехала с сапогами, получила квиток и уже дома, на кухне, развернула его. Перьевая ручка, чернила, завиток. «Е. Б.».
— Я этот почерк пятьдесят лет назад на каждом бракованном раскрое видела, — сказала Лидия Сергеевна. — Он на заготовках карандашом размер подписывал. С завитком. Я этот завиток в любой очереди узнаю.
В следующий четверг она приехала снова. Обуви у неё было, как выяснилось, девять пар. За год Ефим Борисович перечинил каждую по пять раз.
— Он мне один и тот же каблук три раза менял, — сказала Лидия Сергеевна. — Каблук был целый. Я ему говорю: Фима, ты что делаешь? А он: «Обувь у вас сложная».
Вера поперхнулась чаем.
Дальше всё было просто. Летом Ефим Борисович сделал предложение, на этот раз за один вечер, без пирожков. Жить решили в Заречном, у неё: квартира больше, и дочь рядом. Ездить через весь город на двух автобусах каждое утро в семьдесят пять лет Лидия Сергеевна ему запретила. А на первом этаже её дома как раз третий год пустовала бывшая часовая мастерская, и управляющая компания отдала её за смешные деньги. Машинка «Подольск» уже стояла там. Лапу перевезут в воскресенье.
— Мастерская работать будет, — сказал Ефим Борисович. — Только не здесь. Я так и написал.
— Вы написали «больше работать не будет»! — сказала Вера.
— «Здесь больше работать не будет», — поправил он. — Там было слово «здесь».
Все, кто стоял в коридоре, одновременно достали телефоны и открыли фотографию картонки. Слово «здесь» там было. Маленькое, между «мастерская» и «больше», и завиток от буквы «д» залезал на соседнюю строчку.
— Почему вы просто не сказали? — спросил Руслан.
Ефим Борисович снял очки и долго протирал их краем рубашки.
— В семьдесят четыре года жениться, — сказал он. — Вы бы смеялись. Аркадий бы меня шутками совсем замучил.
Все повернулись к Аркадию Ильичу. Аркадий Ильич подумал и честно сказал:
— Замучил бы.
Потом дошло до конверта. Ефим Борисович взял его, прочитал надпись «на дорогу» и покачал головой.
— Не возьму. Вы что. Я же не уезжаю, я просто через реку.
— За свадьбу не берёте, я помню, — сказала Оксана. — Так это и не за работу.
Ефим Борисович посмотрел на неё внимательно.
— Девятый год, — сказал он. — Атласная, правая, восемь сантиметров.
— Держится до сих пор, — сказала Оксана.
Вера забрала у него конверт, достала из кармана ручку, зачеркнула «на дорогу» двумя жирными линиями и написала сверху: «Молодым». Потом отдала конверт не ему, а Лидии Сергеевне. Та приняла его двумя руками, как берут хлеб.
Ефим Борисович махнул рукой, сдался и сказал:
— Тогда завтра в двенадцать. В Заречном. Все, кто сможет.
В субботу у ЗАГСа в Заречном стояли тридцать восемь человек с Кольцевой. Подружки Лидии Сергеевны, которых было две, сначала решили, что перепутали время и попали на чужую свадьбу. Анну Фёдоровну Руслан привёз на своей машине и посадил на скамейку у входа. Тимур держал рисунок, на котором дорисовал фломастером невесту рядом с человечком в очках. Снег в окне он стёр ластиком.
Аркадий Ильич получил свои зимние ботинки прямо на крыльце ЗАГСа. Подошва новая, молния новая. В левый ботинок была вложена записка тем самым почерком: «Аркадию. Ферзя отдам во вторник. Не спорь».
А через неделю в окне салона «Локон» появилась новая картонка. Опять крышка от обувной коробки, опять перьевая ручка, опять завитки:
«Приём обуви в ремонт по четвергам, у Веры. Мастер забирает в три часа и привозит через неделю. Для жителей Кольцевой бесплатно, уже оплачено. Обстоятельства прежние, семейные. Е. Б.»
Аркадий Ильич прочитал её и сразу посчитал вслух, стоя у окна:
— Семьдесят одна тысяча восемьсот пятьдесят на сорок лет вперёд. Это выходит по сто пятьдесят рублей в месяц. Мелковато.
— Аркадий Ильич, — сказала Вера из-за кресла, не оборачиваясь.
— Я просто посчитал, — сказал Аркадий Ильич. И в четверг первым принёс в салон пакет с ботинками, хотя они были совершенно целые.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
