Полгода муж приезжал в семь и поднимался домой без десяти восемь. Все сорок минут он сидел в машине под окнами.
Лариса заметила это в феврале, случайно. Стояла у окна, ждала, пока закипит чайник, и увидела, как во двор въезжает их серая «Лада». Виктор заглушил мотор. Свет в салоне не зажёг.
Чайник щёлкнул. Она разлила чай, накрыла на стол, позвала сына. Виктор поднялся без десяти восемь, разулся, вымыл руки и сел ужинать как ни в чём не бывало.
На следующий день она посмотрела снова. Машина въехала в десять минут восьмого. Он вошёл в квартиру в девятнадцать пятьдесят. Потом ещё раз. И ещё. Сорок минут каждый вечер, ровно, как по будильнику.
— Ты во сколько сегодня приехал? — спросила она в субботу, стараясь, чтобы вышло легко.
— Как обычно, — ответил Виктор, не отрываясь от телевизора. — Часов в восемь.
По мелочам он не врал никогда. А тут соврал и даже не заметил, что соврал.
Дальше начались мысли, за которые потом стыдно. Лариса просчитывала, кто у него мог появиться. Нюхала куртку в прихожей. Ловила себя на том, что проверяет карманы, и злилась на себя сильнее, чем на него.
Подруга Тамара сказала прямо:
— Спустись да посмотри. Чего ты гадаешь полгода.
В мае, во вторник, Лариса не стала разливать чай. Надела кофту поверх домашнего, вышла на площадку и спустилась пешком, чтобы лифт не хлопнул.
Машина стояла под самым окном. Виктор сидел на водительском, чуть повернувшись к пассажирскому сиденью, и смотрел прямо перед собой. Стекло было поднято.
Она подошла сбоку, взялась за ручку и потянула дверь на себя.
В салоне работал громкоговоритель. Телефон лежал на подставке экраном вверх.
— Витенька, а ты когда приедешь? — спрашивал женский голос.
— В субботу приеду, мам. Как всегда.
— А ты далеко живёшь?
— Четыре часа на автобусе.
— А ты кто?
Виктор увидел жену и не потянулся к телефону. Только закрыл глаза на секунду.
— Мам, это Витя, — сказал он ровно, тем самым голосом, каким разговаривают с человеком, которого нельзя пугать. — Витя, твой сын.
Нине Фёдоровне было семьдесят два. Диагноз ей поставили осенью, за неделю до Ларисиного дня рождения. Виктор тогда съездил к матери один, вернулся молча и с тех пор звонил ей каждый вечер.
Разговор всегда был один и тот же. Она спрашивала, когда он приедет, ел ли он, не холодно ли ему, и кто он такой. Он отвечал по кругу и ни разу не поправил её резко.
На пассажирском сиденье лежала общая тетрадь в клетку. В ней он записывал, о чём мать спросила и что он ответил, чтобы назавтра ответить так же и не запутать её.
— Почему ты дома не звонишь? — спросила Лариса.
Виктор помолчал.
— Не хочу, чтобы Кирилл это слышал, — сказал он. — Она ему бабушка. Пусть помнит, как она пироги пекла, а не как она меня по имени спрашивает.
Они просидели в машине до половины девятого. Потом поднялись вместе, и ужин разогревали уже вдвоём.
С июня Лариса стала спускаться к нему сама, с двумя кружками чая. Тетрадь она вела теперь тоже: у неё был свой почерк и свои вопросы.
А в августе они забрали Нину Фёдоровну к себе. Кириллу к тому времени было шестнадцать, и он сам предложил отдать бабушке свою комнату.
Она по-прежнему спрашивает, кто он такой. Он по-прежнему отвечает: «Витя, твой сын». Только теперь отвечает дома, при всех, и никто в этой квартире не считает, сколько минут стоит во дворе машина.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
