В первую субботу октября Трофим Ильич Шестопалов поднимался раньше петухов, хотя петухов на их улице давно никто не держал. Ставил на плиту кастрюльку, сыпал туда муку, лил воду и мешал деревянной ложкой, пока клейстер не начинал пыхтеть, как маленький вулкан. Потом шёл в сарай за паклей.
Эльза Карловна в эту субботу просыпалась от запаха варёной муки и понимала: началось.
Дом у Шестопаловых стоял в конце улицы, у самого поворота к бывшей мебельной фабрике. Бревенчатый, крепкий, с пятью окнами. Два смотрели на улицу, из зала. Одно из спальни, одно из маленькой комнаты, где у Эльзы Карловны жили книги. И одно из кухни, на огород и старую яблоню. Тридцать два года назад, когда они купили этот дом у вдовы лесничего, рамы в нём были такие, что сквозь щели было видно соседскую собаку. Трофим тогда работал столяром на фабрике, в цехе, где делали серванты и книжные шкафы. Он отпросился у мастера, выписал по себестоимости сосновую доску и всю зиму после смены оставался в цехе ещё на два часа.
К весне в доме стояли новые рамы. Сосновые, на шипах, без единого гвоздя. А снаружи их обрамляли наличники, и вот на наличники Трофим не пожалел ни вечеров, ни глаз. Узор Эльза выбирала сама, по альбому деревянной резьбы, который принесла из своей библиотеки и продержала дома на полгода дольше положенного. Пени она тогда заплатила себе сама, из собственного кошелька, и квитанцию подшила в формуляр. Порядок есть порядок.
Узор получился с завитками, похожими на папоротник, и с маленьким солнцем наверху, на кокошнике. Солнце было на каждом окне своё: где с прямыми лучами, где с волнистыми. Прохожие останавливались. Однажды остановилась экскурсия из района и полчаса фотографировала, пока Трофим в одной майке стоял у калитки и не знал, куда деть руки.
С тех пор каждый октябрь шёл по одному и тому же порядку.
Сначала Трофим доставал с чердака вторые рамы. Зимние. Всё лето они стояли там рядком, завёрнутые в старое покрывало, и на каждой карандашом было подписано: «1. Зал, лев.», «2. Зал, прав.», «3. Спальня», «4. Маленькая», «5. Кухня». Он ни разу за тридцать два года их не перепутал, но подписи обновлял каждую весну, на всякий случай.
Потом конопатил. Сидел на табуретке у окна, тянул из пучка пакли тонкую прядь и загонял её стамеской в щель между коробкой и стеной. Работал медленно, с прищуром, как часовщик. Иногда останавливался, прикладывал к щели ладонь и слушал, дует или нет. Эльза говорила, что так врачи слушают лёгкие. Трофим отвечал, что врачи слушают через трубку, а он через руку, и рука надёжней.
Потом вставлял вторые рамы и заклеивал щели полосками бумаги на клейстере. Полоски нарезал из рулона белой бумаги, по линейке, ровно четыре сантиметра шириной.
— Трофим, это окно, а не чертёж, — говорила Эльза Карловна, проходя мимо с тазом.
— Окно и есть чертёж, — отвечал Трофим Ильич, не поднимая головы. — Только в натуральную величину.
А когда последняя полоска ложилась на место, Эльза Карловна делала свою часть. Между рамами, на нижний брусок, она раскладывала полосу ваты, сверху клала гроздья рябины, пару дубовых листьев и стеклянного снегиря с облупленной грудкой. Снегиря ей подарили ещё в детстве, и он переезжал вместе с ней из квартиры в квартиру, а потом в этот дом. Так было только на кухне. В остальных окнах вата лежала просто так, для тепла.
Это был ритуал. И ровно с середины ноября у ритуала начинались последствия.
Дуло. Не то чтобы ураган, но дуло. Рамы за тридцать два года рассохлись, как старые сапоги. Дом тоже садился, понемногу, по миллиметру в год, и проёмы потихоньку перекашивало. Трофим каждую осень подстругивал створки, подбивал, подклеивал, а в январе тюлевая занавеска в зале всё равно жила своей жизнью. Её никто не трогал, а она колыхалась.
Эльза Карловна проверяла сквозняк свечкой. Подносила горящую свечу к раме, и огонёк ложился набок, будто ему было лень стоять.
— Видишь? — говорила она.
— Это свеча кривая, — отвечал Трофим.
Спала она в двух парах шерстяных носков. Читала в маленькой комнате в платке, как бабушка на завалинке. Пальцы на страницах мёрзли, и однажды она поймала себя на том, что переворачивает листы варежкой. В библиотеке, где она отработала тридцать восемь лет и куда до сих пор ходила на полставки, стояли пластиковые окна. Белые, гладкие, с ручкой, которая поворачивается одним пальцем. В библиотеке было тепло, тихо и ничего не колыхалось.
— Давай поставим пластик, — сказала она однажды мужу. Это было три года назад, в декабре, за ужином.
Трофим Ильич отложил ложку.
— Пластик, — повторил он так, будто она предложила продать дом и уехать в цирк. — Эля. Это сосна. Ей ещё сто лет стоять.
— Ей, может, и сто. А мне под шестьдесят, — сказала Эльза Карловна. — Я хочу пожить без носков.
Разговор закончился ничем. Через год повторился, и ещё через год тоже. Трофим каждый раз говорил одно и то же: пластик не дышит, пластик желтеет, пластик ставят те, у кого руки не оттуда растут. А потом шёл к окнам и подстругивал их с удвоенной нежностью, будто извинялся перед ними за жену.
Тогда Эльза Карловна начала копить.
Деньги она складывала в первый том «Анны Карениной». Решение было продуманное. Трофим читал детективы, справочники столяра и газету с телепрограммой. Толстого он открывал один раз в жизни, в девятом классе, и то не по своей воле. Первый том стоял на верхней полке в маленькой комнате, и за два с половиной года между его страницами выросла пачка, от которой книга перестала закрываться. Пришлось переложить половину во второй том.
Сколько там лежит, она знала до рубля: сто шестьдесят восемь тысяч. Ровно столько стоили пять окон в фирме из райцентра, если брать без наворотов и с монтажом. Номер фирмы был записан на библиотечной каталожной карточке и стоял в её ящике с рецептами между «Шарлоткой» и «Щами кислыми».
Оставалось одно: дождаться, когда Трофима не будет дома хотя бы неделю. За тридцать два года такого не случалось ни разу. Трофим Ильич не ездил в санатории, не ездил на рыбалку с ночёвкой, не ездил к сыну в город дольше чем на выходные. Он говорил, что дом без хозяина остывает за три дня, и в это верил.
В середине октября позвонил его старший брат.
Брат жил за сто сорок километров, в селе на другом берегу водохранилища, и всю жизнь крутил баранку молоковоза. Крыша у него текла давно, но в этот раз потекла в спальню, прямо над кроватью, и невестка сказала, что спать под тазиком она больше не будет.
— Трошка, выручай, — сказал брат в трубку так громко, что Эльза Карловна слышала каждое слово с другого конца кухни. — Шифер купил, доску купил. Одному мне не управиться, а до снега надо успеть.
Трофим посмотрел на окна. Вторые рамы стояли, полоски лежали ровно. Конопатка была сделана.
— На неделю, — сказал он. — В воскресенье вернусь.
Эльза Карловна в этот момент чистила картошку и, как потом признавалась, чуть не отрезала себе полпальца от радости.
В субботу утром брат приехал за Трофимом на старой синей «шестёрке», нагруженной так, что задний бампер почти касался асфальта. Трофим погрузил ящик с инструментом, поцеловал жену в макушку и строго сказал:
— Свечку к окнам не носи. Не расстраивайся зря.
— Не буду, — честно пообещала Эльза Карловна.
Свечку она носить не стала. Как только «шестёрка» скрылась за поворотом, она пошла в маленькую комнату, сняла с полки оба тома «Анны Карениной» и позвонила по номеру с каталожной карточки.
Замерщик приехал в понедельник после обеда. Парень лет двадцати пяти, в синей куртке, с рулеткой на поясе и планшетом под мышкой. Он обошёл дом снаружи, потом изнутри, и у первого же окна в зале остановился.
— Ого, — сказал замерщик и постучал костяшкой по раме. — Это кто ж такое делал?
— Муж, — ответила Эльза Карловна.
— Сам? Руками?
— Руками.
— Сосна, на шипах, — замерщик провёл пальцем по профилю створки. — Сейчас так никто не делает.
— Вот и хорошо, что не делает, — сказала Эльза Карловна. — Мерьте.
Он мерил долго. Хмурился, перемерял, что-то писал. Говорил, что проёмы «гуляют», что левый угол в зале ниже правого почти на сантиметр, что такого он в практике видел мало. Потом вышел на крыльцо, поглядел на наличники и вздохнул.
— Наличники при монтаже придётся снять, — сказал он. — Потом на место прибьём, если не рассыплются. Но я бы на вашем месте их не трогал. Жалко.
— Прибьёте, — сказала Эльза Карловна. — Не рассыплются. Он на века делал.
Эльза Карловна думала, что придётся ждать месяц. Но у фирмы, как сказал замерщик, «в пятницу как раз окно», сорвался чужой заказ. Сказал и сам засмеялся своей шутке. Эльза Карловна тоже засмеялась, хотя ей было не до смеху: пятница наступала через четыре дня, а Трофим возвращался в воскресенье. Двух дней запаса хватало, чтобы монтажники всё поставили, а она вымыла полы и подготовила речь.
Речь она начала готовить сразу. Как человек библиотечный, она записывала доводы на каталожные карточки, по одному на карточку. «1. Дует». «2. Твои колени и стремянка». «3. Свечка». «4. Мне шестьдесят один год, и я хочу хоть одну зиму пожить без носков». «5. Наличники остаются». Карточку номер пять она переписывала три раза, чтобы буквы были потвёрже.
Трофим звонил каждый вечер. Рассказывал про крышу: стропила гнилые, пришлось менять три штуки, брат лазит по скату как молодой, а потом полночи охает. Спрашивал, как дома.
— Тепло? — спрашивал он.
— Тепло, — отвечала Эльза Карловна и косилась на занавеску, которая потихоньку колыхалась.
— Свечку не носишь?
— Не ношу.
В четверг вечером она чуть не призналась. Трофим рассказывал, как они с братом под дождём натягивали плёнку, и голос у него был усталый и довольный, и ей вдруг стало стыдно, что она делает всё за его спиной. Она открыла рот, но в трубке что-то затрещало, брат крикнул издалека «Троша, ужинать!», и Трофим сказал «ну давай, до воскресенья».
Она положила телефон на стол и долго смотрела на каталожные карточки.
В пятницу монтажники приехали к девяти. Двое: бригадир лет сорока пяти, усатый, неторопливый, и молодой напарник в наушниках, который всё время что-то жевал. Из «газели» они выгрузили пять белых окон, завёрнутых в плёнку, ящики с пеной, отливы и подоконники.
Бригадир обошёл дом точно так же, как замерщик. Остановился у первого окна в зале. Постучал костяшкой.
— Это кто ж делал? — спросил он.
— Муж, — сказала Эльза Карловна. Ей начинало казаться, что этот вопрос ей будут задавать до конца жизни.
— Сам?
— Сам. Снимайте.
Начали с левого окна в зале. Сначала напарник подцепил шпателем бумажные полоски, и те отошли с сухим треском, одна за другой, ровные, по четыре сантиметра. Потом бригадир вынул вторую раму, ту, на которой карандашом было написано «1. Зал, лев.». Вату из межрамья вынули горстью и бросили в ведро. Потом взялись за основную раму. Она не поддавалась минут двадцать. Бригадир кряхтел, подбивал, качал головой и говорил что-то про шипы, которые «сидят как влитые».
Наконец обе рамы легли рядом на траву у крыльца, подписанная зимняя и основная, с облупленной белой краской. В проёме зала зияла дыра, через которую был виден буфет, а на буфете фарфоровый слоник. Эльза Карловна стояла у калитки, держала в кармане фартука каталожные карточки и смотрела на эту дыру, и в груди у неё было как-то странно, не так, как она ждала.
И тут из-за поворота, со стороны фабрики, вывернула синяя «шестёрка», нагруженная уже не так сильно. Она подкатила к калитке и остановилась. Хлопнула пассажирская дверь. С ящиком инструментов в руке на дорогу вылез Трофим Ильич.
На два дня раньше.
Стало очень тихо. Напарник вынул из ушей наушники. Бригадир выпрямился и зачем-то вытер руки о штаны. Даже соседская собака за забором перестала лаять, будто тоже понимала, что сейчас что-то будет.
Брат Трофима опустил стекло, оценил обстановку и сказал в пространство:
— Ну, я, пожалуй, поеду.
Но не поехал. Заглушил мотор, достал из бардачка пакет с пирожками и устроился смотреть.
Трофим Ильич поставил ящик у калитки. Посмотрел на жену. Посмотрел на «газель» с белыми окнами в плёнке. Потом медленно пошёл к крыльцу, к своим рамам на траве. Наклонился, поднял основную, повернул к свету. Провёл большим пальцем по шипу, по углу, по месту, где краска облупилась до дерева.
Эльза Карловна сжимала в кармане карточки и вспоминала, в каком они порядке. Первая «Дует». Или первая «Колени»? Порядок вылетел из головы начисто.
— Троша, — начала она. — Я тебе сейчас всё объясню…
— Крышу закончили вчера, — перебил её Трофим, не поднимая головы от рамы. — Соседские парни помогли, вчетвером за день управились. Брат решил меня сюрпризом привезти. Порадовать.
— Порадовал, — сказал из машины брат и откусил пирожок.
Трофим аккуратно положил раму обратно на траву. Подошёл к пустому проёму. Постоял. Потом вернулся к калитке, открыл свой ящик и достал оттуда строительный уровень, старый, деревянный, с латунными уголками, который сам когда-то и сделал.
Эльза Карловна приготовилась ко всему. К крику. К тому, что он сейчас начнёт ставить рамы обратно. К тому, что уедет с братом обратно на крышу и не вернётся до весны.
Трофим подошёл к бригадиру.
— Окна какой фирмы? — спросил он.
Бригадир сказал.
— Профиль сколько камер?
Бригадир сказал и это.
Трофим кивнул, приложил уровень к низу проёма, посмотрел на пузырёк и хмыкнул.
— Шесть миллиметров на метр, — сказал он. — Дом сел. Вы своё окно в эту дыру как поставите?
— На клинья, — ответил бригадир. — Выровняем, запеним.
— Запените, — согласился Трофим. — А через зиму пену выдавит, потому что левый угол у меня гуляет. Я его каждую осень подстругивал. Тут подкладку надо, брусок, и снизу подтесать. Топорик у вас есть?
Бригадир посмотрел на Трофима. Потом на уровень с латунными уголками. Потом на раму, которая двадцать минут не хотела вылезать из проёма.
— Есть, — сказал бригадир. — Батя, а покажи, где тесать.
И Трофим показал.
Дальше Эльза Карловна смотрела на происходящее, как смотрят кино на незнакомом языке. Её муж, который три года подряд за ужином говорил, что пластик ставят те, у кого руки не оттуда растут, ходил вокруг белого окна в плёнке и командовал. Он подтесал проём, подогнал брусок, заставил напарника переставить клинья дважды, а потом заставил его вынуть наушники насовсем: «Ты же не слышишь, как пена идёт». Напарник спросил, как это пена может идти слышно. Трофим ответил, что всё в этом мире идёт слышно, если не жевать. Напарник перестал жевать.
К обеду левое окно в зале стояло. Белое, гладкое, с ручкой, которая поворачивалась одним пальцем. Трофим повернул ручку, открыл створку, закрыл, снова открыл. Прижал ладонь к щели между окном и стеной. Подержал. Послушал.
— Не дует, — сказал он хмуро, как будто это было досадно.
Обедали все вместе, на кухне: Трофим, брат, бригадир, напарник и Эльза Карловна. Суп с фрикадельками разошёлся за десять минут. Бригадир спросил добавки и, пока Эльза Карловна наливала, спросил ещё, кто делал рамы.
— Я, — ответил Трофим.
— Сам? — уточнил бригадир. Эльза Карловна чуть не уронила половник.
— Сам. На фабрике, после смены. Девяносто четвёртый год.
Бригадир покачал головой.
— Батя, иди к нам работать, — сказал он. — У меня таких, которые слышат, как пена идёт, нет ни одного. Я тебе зарплату дам. Хорошую.
— Пластик ставить? — Трофим поднял брови. — Я?
— А что? — бригадир пожал плечами. — Ты уже сегодня поставил.
Брат подавился компотом. Напарник уткнулся в тарелку. Трофим Ильич посмотрел на жену через стол, и Эльза Карловна впервые за этот день увидела, что в углу рта у него прячется улыбка.
После обеда поставили второе окно в зале, а за ним и окно в спальне. Наличники Трофим снимал сам. Никого к ним не подпустил. Каждый отделял стамеской медленно, как снимают старую фотографию с альбомного листа, складывал на траву резьбой вверх и подписывал карандашом на обороте, куда его потом вернуть. Потом, когда окна вставали, прибивал наличники обратно, подгоняя по месту. Солнце на кокошниках смотрело на улицу так же, как тридцать два года.
К вечеру монтажники уехали, пообещав вернуться в субботу, доделать маленькую комнату и кухню. Брат тоже уехал, напоследок высунувшись в окно и сказав:
— Эля, ты в следующий раз, когда решишь чего, предупреди. Я его на подольше задержу.
Вечером они сидели на кухне вдвоём. В зале было непривычно тихо: занавеска висела неподвижно, как приклеенная. Эльза Карловна выложила на стол каталожные карточки, все пять.
— Это я тебе речь готовила, — сказала она.
Трофим взял карточки, надел очки и прочитал все по очереди, медленно, как читают документы. На четвёртой хмыкнул. На пятой задержался.
— «Наличники остаются», — прочитал он вслух. — Это ты правильно.
— Ты не сердишься?
Трофим снял очки и долго протирал их краем рубашки.
— В прошлом октябре, — сказал он наконец, — я в зале на стремянке стоял и понял, что слезать мне страшнее, чем залезать. Никому не сказал. Думал, ещё годик. А потом ещё годик. — Он положил очки на стол. — Я эти рамы делал, чтобы тебе тепло было. Раз не стало тепло, значит, пусть будет по-другому. Хоть из пластика. Я же не рамы люблю.
Эльза Карловна ничего не ответила. Только пододвинула к нему поближе тарелку с пирожками, которые оставил брат.
— Деньги где брала? — спросил Трофим.
— В «Анне Карениной».
— Где?!
— Два с половиной года. Ты же её не открываешь.
Трофим посмотрел на жену с таким уважением, с каким не смотрел на неё даже в день свадьбы.
В субботу монтажники приехали к девяти. Маленькую комнату сделали быстро: Трофим уже знал, где там гуляет угол, и брусок подогнал заранее, с вечера. Оставалась кухня.
Бригадир подошёл к кухонному окну. Напарник, уже без наушников, подцепил шпателем первую бумажную полоску. Между рамами лежала вата, на вате рябина, два сухих дубовых листа и стеклянный снегирь с облупленной грудкой. Бригадир вынул вторую раму, подписанную «5. Кухня», поставил её к стене и взялся за основную.
И тут Эльза Карловна увидела то, чего не замечала тридцать два года.
На нижнем бруске основной рамы, там, где она каждое утро ставила чашку и облокачивалась, глядя на яблоню, краска была стёрта. Не облупилась, а именно стёрта, до гладкого золотистого дерева. Два пятна, под два локтя. За тридцать два года она протёрла сосну своими локтями.
— Стойте, — сказала Эльза Карловна.
Бригадир замер с монтировкой в руке.
— Это не трогайте.
Все обернулись. Бригадир. Напарник. И Трофим, который стоял в дверях кухни с рулеткой и смотрел на жену так, будто она заговорила по-китайски.
— Хозяйка, — осторожно сказал бригадир, — у нас в договоре пять позиций.
— Будет четыре, — ответила Эльза Карловна. — Кухню снимите с договора. Окно заберёте или оставите, мне всё равно. Деньги за него можете не возвращать.
— Эля, — тихо сказал Трофим. — Ты же сама хотела. Ты же в носках…
— На кухне печка, — сказала Эльза Карловна. — Тут и так тепло. А тебе в октябре надо будет чем-то заниматься. И мне надо куда-то снегиря класть.
Трофим открыл рот. Закрыл. Потом подошёл к раме, положил ладонь на стёртое место, ровно туда, где тридцать два года лежали её локти, и ничего не сказал.
Бригадир снял шапку, почесал затылок и надел обратно.
— Ну, кухня так кухня, — сказал он. — Окно-то куда девать? Оно под ваш проём сделано.
— В мастерскую, — неожиданно сказал Трофим. — У меня в сарае окошко маленькое, темно. Проём я расширю. Мне в мастерской всё равно, из чего окно, лишь бы светло было.
Так белое пластиковое окно с ручкой, которая поворачивается одним пальцем, встало в столярную мастерскую Трофима Ильича Шестопалова. Ставил он его сам, за два дня, с уровнем и с бруском. Бригадир приезжал посмотреть. Постоял, потрогал пену и сказал, что работать к нему Трофима больше не зовёт, потому что бесполезно, но если что, позвонит посоветоваться.
Зимой Эльза Карловна спала в одной паре носков. Потом совсем без. В маленькой комнате читала без платка, и пальцы не мёрзли. На кухне топилась печка, кухонное окно слегка дышало, и это было ничего.
А в следующем октябре, в первую субботу, Трофим Ильич встал раньше петухов, которых на их улице так никто и не завёл. Сварил клейстер. Достал с чердака одну-единственную зимнюю раму с надписью «5. Кухня». И конопатил одно окно с девяти утра до обеда, с перерывами, прищуриваясь, прикладывая ладонь и слушая. Полоски нарезал по линейке, ровно четыре сантиметра.
Соседка, проходя мимо, заглянула через забор и спросила, почему у Шестопаловых все окна белые, а одно деревянное.
— Это музейное, — ответил Трофим. — Экспонат.
Когда последняя полоска легла на место, Эльза Карловна разложила между рамами вату. Положила гроздь рябины, два дубовых листа и стеклянного снегиря. Поставила на стёртое место чашку с чаем и облокотилась. Локти легли точно в свои пятна.
— Дует? — спросил Трофим из-за спины.
Эльза Карловна поднесла к раме ладонь, подержала и прислушалась, как он учил.
— Совсем чуть-чуть, — сказала она. — Для порядка.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
