Приёмник появлялся на балконе в девять ноль-ноль.
Старый, ламповый, в деревянном корпусе, с тканью на динамике, выгоревшей до цвета чайной заварки. Павел Андреевич ставил его на широкий бетонный бортик, разворачивал к дороге, втыкал шнур в удлинитель, протянутый из комнаты, и выкручивал громкость почти до упора.
Потом уходил в квартиру. Балконную дверь оставлял приоткрытой.
В половине десятого выходил снова, выключал и заносил приёмник обратно. До следующего вечера.
Передача была всегда одна и та же: вечерний радиоспектакль. Старые постановки «Театра у микрофона», голоса, которые узнавали даже те, кто ни разу в жизни не был в театре. Чехов, Островский, детективы с выстрелами и скрипом дверей. Над двором разносилось «Сударыня, вы меня не так поняли!», и доминошники за столом под тополем морщились.
Дом стоял буквой «Г», пятиэтажный, кирпичный. Перед ним двор с тополями и столом для домино, за двором дорога, за дорогой длинный бетонный забор хлебозавода с проходной и фонарём над воротами. По ночам оттуда тянуло тёплым хлебом, и к этому запаху в квартале давно привыкли.
К приёмнику привыкнуть не могли.
Первой не выдержала Зинаида Фёдоровна с третьего этажа, та, что жила прямо под Павлом Андреевичем. Бывший бухгалтер райпотребсоюза, человек аккуратный и в жалобах опытный.
— Павел Андреевич, — остановила она его на лестнице в первую же осень. — Вы бы потише. У меня внизу каждое слово слышно.
— Полчаса, Зинаида Фёдоровна, — ответил он. — Полчаса потерпите.
— А громко-то так зачем? Вы ж не глухой.
— Надо громко, — сказал Павел Андреевич и пошёл наверх, держась за перила.
Больше он ничего не объяснял. Ни ей, ни другим.
Оля из второго подъезда, молодая мама, укладывала в девять сына и дважды выходила под балкон с коляской, разводила руками: ну как же так. Павел Андреевич кивал сверху, прикладывал ладонь к груди, извинялся. Но звук не убавлял. Только передвинул приёмник в дальний угол балкона и развернул динамиком к дороге, а не во двор.
Мужики за доминошным столом спорили, в чём дело. Одни говорили, что дед на старости лет обиделся на весь свет и так мстит. Другие считали, что у него что-то сдвинулось в голове с тех пор, как он полежал в больнице с сердцем.
Зинаида Фёдоровна писала в ЖЭК. Два раза, аккуратным почерком, с датами и временем.
Из ЖЭКа пришла инженерша, постояла во дворе в девять вечера, послушала первый акт «Бесприданницы» и развела руками. Потом приезжал участковый, молодой и вежливый. Поднялся на четвёртый этаж, минут десять поговорил с Павлом Андреевичем и спустился.
— Тишина по закону с одиннадцати, — сказал он Зинаиде Фёдоровне у подъезда. — А он в половине десятого выключает. Не нарушает человек.
— А совесть? — спросила Зинаида Фёдоровна.
Участковый пожал плечами и уехал.
Была ещё одна странность. Замечали её не все.
По воскресеньям приёмник молчал.
Каждый вечер, в дождь и в мороз, под Новый год и в собственный день рождения Павла Андреевича, ровно в девять над двором начинался спектакль. А по воскресеньям балкон стоял тёмный. Зато по воскресеньям к Павлу Андреевичу приходил сын Алексей, высокий, сутулый, с сумкой продуктов, и сидел у отца до ночи.
Про сына во дворе знали мало. Жил где-то на другом конце города, в однокомнатной квартире с женой и двумя детьми. Отца навещал, это видели все. Больше ничего.
Так тянулось почти три года.
Двор ворчал уже по привычке, без злости. Оля переставила кроватку в дальнюю комнату. Доминошники научились пережидать самые громкие сцены. Зинаида Фёдоровна жалоб больше не писала, но каждый вечер, услышав первые звуки сверху, поджимала губы и шла закрывать форточку на кухне.
А в октябре, в среду, девять часов наступили в тишине.
Зинаида Фёдоровна заметила это первой. Стояла у плиты, ждала, пока закипит чайник, и по привычке уже держалась рукой за форточку. Наверху было тихо.
Минута. Три. Пять.
Она подумала, что дед наконец образумился. И почему-то не обрадовалась.
В шесть минут десятого со стороны дороги хлопнула калитка. Через двор, прямо по лужам, бегом пронёсся мужчина в тёмной телогрейке и вязаной шапке. Влетел в подъезд, и по лестнице загрохотали шаги, через ступеньку, мимо её двери, выше.
Зинаида Фёдоровна вышла на площадку.
Наверху уже звенели ключи. Это был Алексей.
— Батя! — крикнул он, распахивая дверь. — Батя, ты где?
Павел Андреевич лежал на кухне, между столом и холодильником. В сознании, но встать не мог: левая рука не слушалась, губы посинели. С утра у него давило в груди, и он решил отлежаться. В девять пошёл за приёмником и до балкона не дошёл.
— Телефон! — обернулся Алексей. — У кого в подъезде телефон?
Телефон был у Зинаиды Фёдоровны.
Она спустилась к себе бегом, в тапочках, и набрала скорую. Продиктовала адрес, этаж, возраст, сказала, что сердце. Потом схватила с дивана плед, подушку и поднялась обратно.
Скорая приехала через восемнадцать минут. Врач сказал, что успели, и что ещё час-другой на холодном полу, и всё могло кончиться совсем иначе.
Павла Андреевича увезли. Алексей поехал с ним. Вернулся за полночь, за документами и вещами, и на лестнице увидел Зинаиду Фёдоровну. Она так и не ушла к себе.
Там, на ступеньках между третьим и четвёртым этажом, он ей всё и рассказал.
Три года назад у отца случился первый инфаркт. Врачи сказали: одному жить нельзя. Отец переезжать отказался наотрез. К сыну в однокомнатную, где и так четверо на тридцати метрах, он не поехал бы ни за что, а в дом престарелых и подавно. Телефон в квартиру провести не получалось: в очереди на установку Павел Андреевич простоял одиннадцать лет, да так и не дождался.
Тогда Алексей ушёл с автобазы и устроился ночным сторожем на хлебозавод. Тот самый, через дорогу. Смена с девяти вечера до восьми утра, шесть ночей в неделю, выходной в воскресенье.
Первый обход территории начинался в девять и занимал полчаса. Как раз вдоль забора, который смотрит на их двор.
— Мы с ним договорились, — сказал Алексей. — В девять он выносит приёмник. Я иду вдоль забора и слушаю. Играет, значит, встал, дошёл до балкона, шнур воткнул, лекарство выпил. Живой и на ногах.
— А если не играет? — спросила Зинаида Фёдоровна.
— Если не играет, я бегу.
Громко было потому, что между балконом и забором дорога, а по ней до ночи ходят грузовики с мукой. Потише сквозь них не пробьёшься.
Спектакль выбрали потому, что его передавали в одно и то же время на одной волне. Музыку легко спутать с чужим окном. А голоса из «Театра у микрофона» Алексей узнавал с первой фразы.
Лампу на окне, как советовала жена Алексея, отец отверг сразу.
— Свет и у лежачего гореть может, — сказал он тогда сыну. — А приёмник вынести надо. Вынес, значит, стою.
Три года Алексей каждый вечер в девять шёл вдоль забора и слушал. Три года двор писал на его отца жалобы. И три года Павел Андреевич никому ничего не объяснял.
— Почему? — спросила Зинаида Фёдоровна.
Алексей подумал.
— Стеснялся, наверное. Что за ним приглядывать надо, как за маленьким. Он тридцать лет в депо бригадиром был.
Павел Андреевич пролежал в больнице три недели.
Вернулся в начале ноября, похудевший, с палочкой. На следующий вечер, без пяти девять, в дверь к нему постучали.
На пороге стояла Зинаида Фёдоровна.
— Девять скоро, — сказала она. — Давайте я вынесу. Вам с палочкой неудобно.
Павел Андреевич долго на неё смотрел. Потом отступил в сторону и пропустил её в квартиру.
Утром Зинаида Фёдоровна сходила в ЖЭК и забрала оба своих заявления. Инженерша удивилась: забирать жалобы к ним ещё никто не приходил.
А зимой в квартиру Павла Андреевича наконец провели телефон. Во дворе говорили, что письмо на телефонный узел подписал весь подъезд и первой в списке стояла подпись бывшего бухгалтера райпотребсоюза.
Приёмник он всё равно выносит. Каждый вечер, кроме воскресенья.
— По телефону он мне и с пола скажет, что всё хорошо, — объяснил Алексей соседям. — А приёмник не соврёт.
Алексей по-прежнему в девять идёт вдоль забора.
А во дворе в это время становится тихо. Доминошники придерживают костяшки, Оля останавливает коляску у подъезда, Зинаида Фёдоровна открывает на кухне форточку.
Весь двор слушает, заиграло или нет.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
