Окошко номер два на автостанции райцентра — это стекло с полукруглым вырезом внизу, блюдце для мелочи и рулон билетов на железном штыре.
За стеклом двадцать шестой год сидела Тамара Ивановна.
Виктор Степанович появлялся по пятницам, в десять минут шестого. Не в четверть и не в двадцать минут. В десять минут.
— Тамар, сколько сегодня?
Она смотрела в ведомость и называла цифру.
Он кивал, доставал кошелёк на кнопке, отсчитывал и говорил, сколько билетов брать. Иногда один. Иногда три. Один раз, в снежную пятницу перед Новым годом, взял пять.
До Кузнечихи, конечная, рейс сто шестнадцатый, отправление семнадцать сорок.
Билеты он складывал во внутренний карман, желал Тамаре Ивановне хорошего вечера и уходил через мост пешком. В автобус не садился ни разу.
Ни разу за одиннадцать лет.
Первые месяцы Тамара Ивановна думала, что он кого-то провожает. Потом — что чудит. Потом привыкла, как привыкают к трещине на стекле.
Она пробовала спрашивать.
— Виктор Степанович, вам зачем столько-то?
— Так надо, Тамар.
— Кому надо?
— Надо, — говорил он и смотрел мимо неё, на расписание за стеклом.
На автостанции над ним посмеивались. Диспетчер Люба звала его «наш пассажир». Водитель Гена, который водил сто шестнадцатый одиннадцать лет, только хмыкал и никогда не поддерживал разговор.
Про Виктора Степановича в райцентре знали немного. Шестьдесят восемь лет, вдовец, до две тысячи восьмого работал механиком в автопарке. Жил на улице Первомайской, держал двух кур и ходил в очках с треснувшей дужкой, замотанной изолентой.
Билет до Кузнечихи стоил шестьдесят восемь рублей, когда он начал. Потом девяносто четыре. В прошлом году — сто тридцать.
Он не жаловался ни разу.
А в феврале он не пришёл.
Тамара Ивановна поймала себя на том, что в двадцать минут шестого всё ещё смотрит на дверь. Рейс ушёл в сорок, как всегда.
Через неделю она позвонила в автопарк и спросила у бывших коллег, всё ли в порядке с Лапиным. Ей ответили, что Лапина увезли на скорой в понедельник, лежит в кардиологии, давление.
В третью пятницу к окошку подошёл незнакомый парень лет двадцати восьми, в форменной куртке, и положил на блюдце ровно сто тридцать рублей.
— Один до Кузнечихи, — сказал он. — И, если можно, дальше каждую пятницу.
Парня звали Артём. Он второй год водил сто шестнадцатый, сменив Гену, и всё знал.
Дальше Тамара Ивановна выясняла три дня и половину ночи, потому что не могла уснуть.
Кузнечиха — деревня в двадцати двух километрах, за мостом и двумя полями. Когда-то там было под двести дворов. Сейчас жилых — одиннадцать.
Одиннадцать лет назад рейс сто шестнадцать стоял в списке на закрытие.
Виктор Степанович знал про этот список раньше всех, потому что тридцать лет проработал в том самом автопарке и понимал, как считают. Убыточные рейсы режут первыми. Считают по среднему числу проданных билетов, и держат рейс, пока среднее не падает ниже нормы.
Норму он помнил наизусть. И знал, что вечерняя пятница — самое слабое место маршрута: дачники к тому времени разъезжаются, школьники дома, и в автобусе едут два человека.
Поэтому он приходил в десять минут шестого и спрашивал у Тамары Ивановны, сколько билетов продано.
И добирал недостающие.
В хорошую пятницу не брал ни одного, кивал и уходил довольный. В плохую брал четыре.
Ради кого — Тамара Ивановна спросила у Артёма прямо.
Ответ был длиннее, чем она ждала.
Фельдшерский пункт в Кузнечихе закрыли давно. Фельдшер Зоя Ивановна приезжает из райцентра пятничным вечерним, ночует у сестры и в субботу обходит одиннадцать дворов: уколы, давление, перевязки. Обратно уезжает воскресным утренним.
Двое детей из крайнего дома ездят в школу тем же маршрутом.
Анне Тимофеевне, которая учила Виктора Степановича в третьем классе, девяносто один год. Она из Кузнечихи не уедет, и ей возят лекарства из аптеки на площади — этим же автобусом, с водителем.
А ещё сто шестнадцатый — единственная дорога, по которой в деревню приезжают внуки на выходные. Своя машина есть у двоих.
— Он один раз объяснил Гене, когда тот его подвозил, — сказал Артём. — А Гена перед уходом объяснил мне. Мол, если Степаныч сляжет, ты билет возьми, там дел на две минуты.
Тамара Ивановна в тот вечер закрыла кассу и долго сидела перед ведомостями.
Потом достала прошлогодние подшивки и стала считать.
За одиннадцать лет Виктор Степанович купил пятьсот девяносто три билета до Кузнечихи. Ни по одному из них никто никуда не поехал.
Он никогда не был ни в администрации, ни на собраниях, ни в газете. Он просто приходил в десять минут шестого.
Из больницы его выписали в конце марта.
В первую пятницу он пришёл на автостанцию как обычно, встал в очередь и, дойдя до окошка, начал привычное:
— Тамар, сколько сегодня?
— Уже взяли, — сказала Тамара Ивановна, не поднимая глаз от ведомости.
Виктор Степанович постоял молча.
— Кто?
— Артём взял два. Люба один. Я один. И Гена приходил, хотя на пенсии, — она наконец подняла голову. — Вы бы сказали раньше, Виктор Степанович. Одиннадцать лет ведь.
Он поправил очки с изолентой на дужке и ничего не ответил.
Рейс сто шестнадцать ходит до сих пор. Отправление семнадцать сорок, пятница, суббота, вторник и воскресенье.
По пятницам к окошку номер два подходят четверо.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
