Не к калитке, не к дороге, не к грядкам.
К забору.
Тёмные шиферные листы метра два высотой, за ними соседский участок. Смотреть там не на что в принципе: серая рифлёная стена и полоска неба над ней.
Егор Данилыч выносил табуретку в семь утра, ставил в одно и то же место у сарая, садился и сидел минут сорок.
Без телефона, без газеты, без сигарет: курить он бросил ещё в девяностых.
Просто сидел.
Невестка Аня заметила это в первое же лето, когда они с Пашей стали привозить на дачу детей.
— Пап, вам там не скучно? — спросила она.
— Нет.
— А что вы там делаете?
— Сижу.
Аня решила, что человек в семьдесят четыре имеет полное право сидеть где ему нравится, и отстала.
Но повторялось это каждое утро. Табуретка, сарай, забор, сорок минут. В дождь он надевал плащ и всё равно выходил.
Дети спрашивали: «Мам, а деда чего там?» Аня отвечала, что деда думает.
Прошлым летом свёкор заболел и три недели не вставал.
Табуретка так и стояла у сарая, и Аня каждое утро, выходя к колонке за водой, на неё натыкалась.
Когда Егор Данилыч наконец поднялся, первое, что он попросил, — вывести его во двор.
Не на веранду, где мягкое кресло. Не к грядкам.
К забору.
Аня довела его под руку, усадила и не выдержала.
— Пап, объясните мне уже. Что вы там видите?
Егор Данилыч посмотрел на шифер.
— Забора я не вижу, — сказал он.
Забор поставили соседи в две тысячи четвёртом.
До этого между участками стоял низкий штакетник, серый, местами повалившийся, через который было видно весь соседский двор.
А ещё раньше, в шестьдесят восьмом, семнадцатилетний Егор приезжал сюда на лето к тётке.
Дом был другой, участок тот же. По утрам его отправляли колоть дрова у сарая, и он колол, потому что из-за сарая было видно соседский двор.
Там каждое утро развешивала бельё соседская девчонка. Нина.
Тазик она ставила на перевёрнутый ящик, прищепки держала в зубах, и от этого у неё было такое сосредоточенное лицо, что он забывал про топор.
Он приезжал к тётке три лета подряд.
В семидесятом они поженились.
Прожили сорок один год. Вырастили Пашу. Похоронили тётку, потом Нининых родителей, потом получили в наследство этот самый участок и построили на нём дом.
Нины не стало в две тысячи одиннадцатом.
Он не переехал, не продал дачу и не пустил туда никого чужого.
И каждое утро в семь выносил табуретку к сараю.
— Вон там она стояла, — сказал он Ане и показал подбородком куда-то в середину шиферного листа. — Ящик у неё был из-под яблок. Верёвка вон оттуда и вон дотуда.
Аня посмотрела на забор. Забор был забор.
— А когда его поставили, вы не расстроились?
— Нет, — сказал Егор Данилыч. — Мне же не смотреть надо.
Он объяснил это очень спокойно, как объясняют вещь совершенно очевидную.
Смотреть ему давно не на что. Соседи там другие, штакетника нет, ящика из-под яблок нет, самой Нины нет с одиннадцатого года.
А место есть.
Место никуда не делось, и по утрам он приходит именно туда.
Аня в тот день просидела рядом с ним до половины девятого, и оба молчали.
Осенью Паша привёз с работы доски и сколотил у сарая скамейку.
Не одноместную. На двоих.
Егор Данилыч посмотрел на неё, ничего не сказал и на следующее утро вынес табуретку обратно.
Но с тех пор, если кто-то из своих выходит в семь утра, он двигается и освобождает половину.
Младшая внучка, Варя, ей девять, теперь иногда садится рядом.
— Деда, а бабушка правда вон там стояла?
— Правда.
— А почему её не видно?
— А ты не смотри, — говорит он. — Ты сиди.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
