Ехали двумя автобусами, с пересадкой на площади. Сорок минут в один конец, если без пробок.
Выходили на остановке у старого хлебозавода, шли два квартала дворами и останавливались на тротуаре напротив пятиэтажки из белого кирпича.
Не заходили. Не звонили в домофон. Не искали никого глазами.
Просто стояли минут пять.
Потом Нина Захаровна говорила «пошли», и они ехали обратно.
Лена в детстве вопросов не задавала. Дети редко спрашивают, почему взрослые делают то, что делают. Раз возят, значит, надо.
Один раз, лет в восемь, она всё-таки спросила.
— Ба, а мы к кому?
— Ни к кому, — сказала бабушка. — Просто посмотреть.
— На что?
— На дом.
Ответ был исчерпывающий, и Лена от него отстала.
Так продолжалось всё её детство. Каждое воскресенье, кроме сильных морозов и того года, когда бабушка ломала ногу.
Летом на обратном пути покупали по мороженому. Зимой пили чай из термоса на остановке. Это была не поездка, а обряд, и обряды объяснений не требуют.
Лена выросла, окончила институт, вышла замуж, родила дочь Соню.
Бабушке исполнилось восемьдесят два, и ездить она перестала: ноги.
Но каждое воскресенье спрашивала одно и то же. Не съездит ли Лена сама.
— Ба, ну что там смотреть? Дом как дом.
— Съезди, — говорила Нина Захаровна и больше ничего не добавляла.
Прошлой весной Лена наконец поехала.
Постояла на том же тротуаре, посмотрела на белый кирпич, на застеклённые балконы, на детскую площадку, которой в её детстве тут не было.
Ничего не почувствовала. Дом и дом.
Вернулась и сказала бабушке, что съездила.
Нина Захаровна долго молчала.
— Второе окно слева, — сказала она. — На четвёртом этаже.
И рассказала.
Она росла в интернате. Родителей не помнила совсем, только по фотографии, которую у неё в первый же год кто-то забрал.
В шестьдесят третьем году к ним в интернат пришла новая учительница русского и литературы. Анна Матвеевна, лет сорока, худая, всегда в тёмном платье с белым воротничком.
Она вела уроки два года, а на третий сделала то, чего никто из учителей не делал.
Она начала забирать Нину к себе на выходные.
Просто спросила у директора, можно ли. Директор разрешил. И с той субботы девочка ездила к ней домой, в ту самую пятиэтажку из белого кирпича, на четвёртый этаж, второе окно слева.
Там был диван с накрахмаленным покрывалом, книжный шкаф до потолка и суп из курицы, который Нина потом варила всю жизнь одним и тем же способом.
Анна Матвеевна её не удочерила. У неё был муж, инвалид после войны, за которым она ухаживала сама, и своя дочь-школьница, и восемьдесят рублей зарплаты.
Она просто забирала девочку на выходные. Восемь лет подряд, до самого выпуска.
Учила читать вслух с интонацией. Проверяла тетради. Заставляла мыть руки перед едой и говорить «спасибо» так, чтобы было слышно.
Когда Нина выпустилась и уехала в другой город учиться, они переписывались. Потом реже. Потом Анна Матвеевна умерла, в семьдесят девятом.
На похороны Нина не успела: телеграмма шла четыре дня.
Квартиру продали, там давно живут чужие люди, которые ни про какую Анну Матвеевну не слышали.
— Я туда сорок лет езжу, — сказала бабушка. — И ни разу не поднялась. Что я им скажу? Здравствуйте, я тут в шестьдесят пятом суп ела?
— А зачем тогда ездила?
— Чтобы ты знала дорогу.
Лена в тот вечер сидела на кухне долго.
Сорок лет её возили к дому, где чужая женщина восемь лет подряд забирала на выходные чужого ребёнка. Возили молча, без единого слова объяснения, потому что объяснять восьмилетней такое бессмысленно, а вот привезти — можно.
Теперь по воскресеньям туда ездят двое.
Лена и Соня, которой шесть.
Соня вопросов пока не задаёт. Раз возят, значит, надо.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
