Семь тридцать
Кексик просыпался раньше будильника. В половине восьмого, минута в минуту, он вставал с коврика в прихожей, подходил к кровати и начинал сопеть. Сопел мопс громко и с выражением, как старый паровоз на запасном пути. Если сопение не помогало, он клал тяжёлую бархатную морду на край одеяла и смотрел. Против этого взгляда Варвара Кулемина не продержалась ещё ни разу.
— Встаю, встаю, — бормотала она, нашаривая тапки. — Командир нашёлся.
Кексику было пять лет. Палевый, плотный, как диванный валик, с чёрной маской на морде, хвостом-бубликом и глазами, в которых всегда стояло лёгкое удивление, будто мир каждое утро делал ему неожиданное предложение. Весил он девять килограммов, из которых, по словам соседей, семь приходились на характер.
Варваре было пятьдесят четыре. Тридцать лет она проработала закройщицей на швейной фабрике, а когда фабрику в прошлом году закрыли, перешла в маленькое ателье «Силуэт» у рынка. Ателье открывалось в девять. Раньше, на фабрике, смена начиналась в семь, и Кексика она выгуливала в шесть утра, в темноте, наспех, вокруг дома. Теперь у неё появилось время. Вернее, оно появилось у Кексика, и Кексик распорядился им по-своему.
Жили они на Заводской, в пятиэтажке напротив второй школы. Районный город, тысяч тридцать жителей, одна главная улица, три светофора. Один из них, пешеходный, стоял как раз у школы: зебра через Заводскую, серый столб, а на столбе жёлтая коробка с большой круглой кнопкой. Нажмёшь, и через несколько секунд машинам загорается красный, а пешеходам зелёный человечек. Кнопку поставили три года назад, после того как родители школьников собрали подписи. Рядом со столбом, у самого бордюра, стоял бетонный вазон, круглый, по колено взрослому. Летом в нём цвели бархатцы, а к ноябрю остались только бурые сухие стебли.
Каждое утро, начиная с сентября, Кексик тянул Варвару именно туда. Не в сквер, где гуляли все собаки района, не к гаражам, где пахло интересным, а к школьному переходу. Подходил к вазону, садился рядом и смотрел на дорогу.
— Ну что ты там забыл? — спрашивала Варвара. — Мы туда не идём, нам туда не надо.
Кексик не отвечал. Сидел и смотрел, как к переходу стекаются школьники. Первоклассники с огромными рюкзаками, старшеклассники в наушниках, мамы с колясками. Кто-нибудь обязательно нажимал на кнопку. Машины вставали. Дети переходили. Кексик провожал взглядом не детей, а машины, по очереди, слева направо, будто пересчитывал.
Потом, когда на светофоре снова загорался зелёный для машин, он вставал, отряхивался и сам тянул Варвару домой. Прогулка была окончена.
— Странный ты у меня, — говорила Варвара. — Ну и ладно.
Как он научился
Кексик был у неё два года. Взяла его Варвара по объявлению в городской газете: «Отдам мопса в хорошие руки, кобель, три года, здоров, привит, к лотку не приучен, гуляет два раза в день. Только в нашем городе». Позвонила, сама не зная зачем. Сын к тому времени уже три года работал вахтами под Сургутом и приезжал два раза в год, квартира стала тихой и гулкой, и по вечерам Варвара разговаривала с телевизором.
Мужчина, давший объявление, долго расспрашивал её по телефону. Где живёт, на каком этаже, работает ли, во сколько уходит, во сколько возвращается. Варвара даже обиделась: будто не собаку отдаёт, а дочь замуж. Потом он сказал: «Хорошо. Я вам его привезу». Привёз в субботу, вечером. Высокий, сутулый, в рабочей куртке, лица она толком не разглядела: на лестнице не горела лампочка. Передал ей поводок, пакет с кормом, старый плед в клетку и миску. Присел на корточки, взял пса за морду обеими руками, что-то сказал ему в самое ухо. И ушёл, быстро, не оглядываясь, не оставив ни телефона, ни имени.
Мопса звали Кекс. Варвара за первую же неделю переделала его в Кексика, и он не возражал.
Первые две недели он лежал у двери на клетчатом пледе и вздыхал. Потом начал есть. Потом стал ходить за Варварой из комнаты в кухню и обратно. А через месяц впервые забрался к ней на диван, положил голову на колени и захрапел. С тех пор они не расставались.
Осенние каникулы в тот год начались в понедельник, в последних числах октября. Варвара об этом не думала: детей у неё в школе не было. В половине восьмого Кексик, как обычно, засопел у кровати, и они, как обычно, вышли к переходу.
У перехода было пусто. Ни рюкзаков, ни колясок, ни наушников. Школа стояла тёмная, с закрытыми воротами. По Заводской ехали машины, ровно, без остановки, и светофор горел им зелёным.
Кексик подошёл к вазону и сел. Посмотрел на дорогу. Посмотрел на столб. Снова на дорогу. Потом коротко, по-деловому, фыркнул.
И полез на вазон.
Варвара даже не успела его остановить. Мопс, пыхтя, поставил передние лапы на край вазона, подтянулся, заскрёб задними по бетону и через три секунды уже стоял наверху, среди сухих стеблей бархатцев. Отсюда жёлтая коробка на столбе оказалась прямо у его носа.
Кексик посмотрел на кнопку. Подумал. Поднял правую переднюю лапу и положил её на круглую кнопку. Надавил. Ничего. Тогда он навалился всем своим весом, всеми девятью килограммами, и кнопка щёлкнула.
Внутри коробки что-то тихо пискнуло. Через несколько секунд машинам загорелся жёлтый, потом красный. На той стороне засветился зелёный человечек, и светофор затикал, мерно, громко, как часы, отсчитывая время для пешеходов.
Машины остановились. Первым у стоп-линии встал рейсовый автобус, белый с зелёной полосой, за ним легковушка и грузовик с хлебом.
— Кексик, — прошептала Варвара. — Ты что творишь?
Кексик не творил ничего. Он не перешёл дорогу. Он даже не слез с вазона. Он сидел наверху, выпрямившись, как статуя на постаменте, и смотрел на стоящие машины. Хвост-бублик ходил из стороны в сторону. Через сорок секунд зелёный человечек замигал, погас, машины тронулись. Кексик проводил их взглядом, спрыгнул с вазона, плюхнувшись на асфальт всем пузом, отряхнулся и потянул Варвару домой.
Довольный. Как человек, который сделал важное дело.
Варвара шла за ним и не знала, смеяться ей или звонить ветеринару.
Видео
Назавтра всё повторилось. И послезавтра. В половине восьмого Кексик сопел у кровати. В семь тридцать восемь они подходили к переходу. В семь сорок он залезал на вазон и нажимал кнопку. Машины вставали. Кексик сидел наверху сорок секунд, пока тикал светофор, и смотрел на дорогу. Потом слезал и шёл домой.
В среду это увидела Римма Эдуардовна с третьего этажа, бывший бухгалтер районной больницы, женщина лет семидесяти, которая знала про весь дом всё и ещё немного. Она как раз шла в булочную и замерла посреди тротуара с пустой сумкой.
— Варвара! — сказала она громко, на всю улицу. — Это что же он у тебя такое делает?
— Сама не знаю, Римма Эдуардовна, — честно ответила Варвара. — Третий день так.
Римма Эдуардовна достала телефон. Внук настроил ей камеру ещё летом, и снимала она лучше многих. На следующее утро она уже стояла у перехода в семь тридцать пять, в пальто и с телефоном наготове.
Видео разошлось за полдня. Сначала по домовому чату «Заводская, 14», где сидели сорок шесть квартир. Потом по родительскому чату второй школы. Потом кто-то выложил его в городской паблик, и под ним написали четыреста комментариев. «Умнее моего мужа», «Вот кто должен работать в ГИБДД», «Мопс-регулировщик», «А мой кот только холодильник открывать умеет». Кто-то предложил выдать Кексику жезл. Кто-то связал ему светоотражающий жилетик и принёс в пакете под дверь.
Теперь у перехода по утрам собирался народ. Две-три пенсионерки, мамы с малышами, однажды даже корреспондент из районной газеты с фотоаппаратом. Все ждали семи сорока. Кексик на публику не обращал внимания. Залезал, нажимал, сидел, смотрел, слезал. Ни разу не попытался перейти дорогу.
— Это он за детьми скучает, — решила Римма Эдуардовна. — Каникулы, школьников нет, вот он вместо них и нажимает. Привык.
— Может быть, — сказала Варвара.
Но что-то тут было не так. Если он скучал по детям, почему не смотрел на пустую школу? Он смотрел на дорогу. Каждый раз на дорогу, на стоящие машины. И каждый раз, когда загорался красный, хвост у него начинал ходить быстрее.
Претензия
В четверг утром, когда Кексик сидел на вазоне, а светофор тикал, у перехода резко затормозил чёрный кроссовер. Он стоял третьим, за автобусом и чьей-то «Ладой». Стекло со стороны водителя опустилось.
— Женщина! — крикнул водитель, мужчина лет сорока в тёмных очках, хотя солнца не было. — Это ваша собака?
— Моя, — растерялась Варвара.
— Я из-за вашей собаки каждое утро на этом светофоре стою! Четвёртый день подряд! Я на работу опаздываю! Здесь никто не переходит, а я стою! Уберите её отсюда, или я напишу куда следует. Собака без намордника на проезжей части!
— Она не на проезжей части, она на вазоне…
— Мне без разницы, где она! — Водитель поднял стекло. Светофор переключился, и кроссовер рванул с места так, что из-под колёс брызнула грязная вода.
Кексик посмотрел ему вслед и чихнул.
Варвара полдня просидела в ателье, не в силах сосредоточиться. Дважды ошиблась с выкройкой, раскроила рукав не той стороной. Хозяйка ателье, Нелли Ринатовна, спросила, не заболела ли она. Варвара рассказала. Нелли Ринатовна посмеялась и сказала, что видела видео, что весь город его видел и что ни в какую ГИБДД этот тип писать не будет. Но Варвару это не успокоило. Ей было стыдно. Она тридцать лет проработала на фабрике и ни разу ни у кого не встала на пути. А теперь её собака каждое утро останавливает чужие машины.
В пятницу она решила погулять с Кексиком позже. Поставила будильник на восемь, а в половине восьмого, когда мопс засопел у кровати, натянула одеяло на голову.
Кексик сопел пять минут. Потом положил морду на край одеяла. Потом, когда это не помогло, сел посреди комнаты и заскулил. Тонко, жалобно, совсем не по-мопсиному. Так он скулил только в первые две недели, когда лежал у двери на клетчатом пледе.
Варвара выдержала до семи пятидесяти. Потом встала и оделась.
Восемь ноль пять
К переходу они подошли в восемь ноль пять. Кексик почти бежал, тянул поводок так, что Варвара едва поспевала. У вазона он остановился, залез наверх и нажал кнопку. Светофор пискнул, затикал. Машины встали.
Кексик посмотрел на них. На первую, на вторую, на третью. И хвост у него замер.
Он не слез, когда зелёный погас. Сидел и смотрел на поворот, откуда выезжали машины с Садовой. Варвара подождала. Кексик снова нажал кнопку. Снова встали машины. Снова он пересчитал их взглядом, и снова хвост не шевельнулся.
Так он нажимал кнопку четыре раза подряд. Прохожие оборачивались. Какая-то женщина с пакетами сказала Варваре, что животное мучить нельзя и что надо его уже увести. Варвара стояла и не понимала, что происходит. Её мопс, весёлый, наглый, уверенный в себе мопс, сидел на бетонном вазоне среди сухих бархатцев с таким видом, будто его забыли на вокзале.
Домой она несла его на руках. Кексик не вырывался. Только смотрел через её плечо на поворот с Садовой.
В субботу он в половине восьмого не засопел. Проснулся в девять, неторопливо съел завтрак и потянул Варвару в сквер, где бегали все собаки района, и полчаса гонял там голубей. В сторону перехода даже не посмотрел. В воскресенье то же самое.
— Выходной у него, что ли? — удивилась Римма Эдуардовна, встретив их у подъезда.
— Получается, выходной, — сказала Варвара. И сама услышала, как это прозвучало.
Елисей
В воскресенье вечером в дверь позвонили. На пороге стояла Римма Эдуардовна с внуком. Елисею было двенадцать, он гостил у бабушки на каникулах, носил очки в толстой оправе и всё время что-то монтировал в телефоне.
— Варвара, — сказала Римма Эдуардовна непривычно тихо. — Мы тут… Покажи ей, Елисей.
Елисей прошёл на кухню, сел за стол и положил перед Варварой телефон. Кексик тут же пришёл и сел у его ног, глядя снизу вверх.
— Я хотел сделать нарезку, — объяснил Елисей. — Ну, для паблика. Все видео за неделю подряд, под музыку. Бабушкины, тёти Оксаны из второго подъезда и с фотоаппарата, который из газеты. Получилось девять штук. Смотрите.
Он нажал на экран. На видео был переход, вазон, Кексик. Кексик лезет, нажимает, сидит. Загорается красный. Машины встают.
— И что? — не поняла Варвара.
— Не на него смотрите, — сказал Елисей. — Все на него смотрят. Смотрите, кто стоит первым.
Он поставил видео на паузу и увеличил. У стоп-линии, ближе всех к вазону, стоял рейсовый автобус. Белый, с зелёной полосой по борту. На лобовом стекле, на шнурке, висела маленькая вязаная игрушка. Палевая, с чёрной мордочкой и закрученным хвостиком.
Вязаный мопс.
Елисей переключил на второе видео. Тот же автобус, первым у стоп-линии. Тот же вязаный мопс на стекле. На третьем видео то же самое. На четвёртом. На пятом.
— Девять из девяти, — сказал Елисей. — Это «четвёрка», которая с Садовой идёт к вокзалу. Я посмотрел расписание. Она мимо школы в семь сорок одна проходит. А вот здесь… — Он остановил кадр на седьмом видео. — Вот, видите? Водитель.
За стеклом автобуса, за вязаным мопсом, нечётко, в отражении серого неба, виднелась рука водителя. Ладонь была поднята и прижата к лобовому стеклу изнутри. Неподвижно. Все сорок секунд, пока тикал светофор.
Варвара смотрела на эту ладонь и вдруг вспомнила тёмную лестницу двухлетней давности. Высокого сутулого мужчину в рабочей куртке. Пакет с кормом, клетчатый плед. Как он присел на корточки, взял мопса за морду обеими руками и сказал ему что-то в самое ухо. И как долго, слишком долго расспрашивал её по телефону, где она живёт и во сколько выходит из дома.
Кексик под столом тихо заворчал и положил морду Елисею на кроссовку.
Семь сорок одна
В понедельник Варвара встала сама, в семь двадцать, раньше Кексика. Он удивлённо поднял голову с коврика, увидел, что она надевает пальто, и вскочил так резво, что поскользнулся на линолеуме.
У перехода было пусто. Каникулы ещё не кончились. В семь сорок Кексик залез на вазон, навалился на кнопку. Светофор пискнул. Из-за поворота с Садовой вышел белый автобус с зелёной полосой, плавно затормозил и встал у стоп-линии, первым.
На лобовом стекле качался вязаный мопс.
Хвост Кексика заработал, как пропеллер. Мопс выпрямился на вазоне, вытянул шею и тихонько, совсем по-щенячьи, заскулил. Не жалобно, а радостно, как скулят собаки, когда хозяин поворачивает ключ в замке.
Варвара подняла глаза на водителя. За стеклом сидел мужчина лет пятидесяти, в серой форменной куртке, седой, с худым длинным лицом. Он не смотрел на неё. Он смотрел на мопса. Ладонь его была прижата к стеклу изнутри.
Потом он заметил Варвару. И увидел, что она смотрит прямо на него. Рука его дрогнула и опустилась на руль. Светофор переключился. Автобус тронулся и ушёл к вокзалу, мягко, не торопясь, как будто ничего не случилось.
Кексик спрыгнул с вазона и потянул домой. Сделал своё дело.
Конечная
Вечером, после ателье, Варвара поехала на конечную. «Четвёрка» разворачивалась на пятачке у вокзала, у кирпичной будки диспетчерской. Автобус стоял с открытыми дверями, пустой. Водитель сидел на ступеньке и пил чай из термоса. Вязаный мопс висел на своём месте.
Варвара подошла и остановилась в двух шагах. Водитель поднял голову. Узнал её сразу. Поставил крышку термоса на ступеньку и медленно встал. Высокий, сутулый. Тот самый.
— Здравствуйте, — сказала Варвара. — Это ведь вы мне его отдали. Кекса.
Водитель долго молчал. Потом кивнул.
— Ростислав, — сказал он. — Ведерников. Вы извините. Я не хотел, чтобы вы узнали. Честное слово, не хотел. Я ведь его не забрать хочу, вы не думайте.
— Я ничего не думаю, — сказала Варвара. — Я хочу понять.
Ростислав сел обратно на ступеньку и подвинулся, освобождая место. Варвара села рядом.
Он рассказал коротко. Два года назад они с женой развелись. Без скандалов, просто разошлись: дети выросли, а говорить оказалось не о чем. Квартиру разменяли, ему досталась комната в общежитии автобусного парка. В общежитии было правило: никаких животных. Комендант сказал, что исключений не будет, а снимать квартиру на водительскую зарплату Ростислав тогда не мог.
— Я его щенком взял, — сказал он. — Кекса. Три года он у меня прожил. Спал на моей куртке. Ездил со мной в кабине, когда я на линии стоял на отстое, я ему коврик стелил. Мама вот связала… — Он кивнул на вязаного мопса на стекле. — Сказала, раз живой в кабину нельзя, пусть хоть такой ездит.
— Почему вы мне? — спросила Варвара. — Почему именно мне?
Ростислав помолчал.
— Мне шесть человек позвонили по объявлению, — сказал он. — Я всех спрашивал, где живут. Одна женщина с Луговой, другая с Северного. Парень молодой из общежития техникума. А вы сказали: Заводская, четырнадцать, напротив второй школы. А у меня четвёртый маршрут мимо этой школы. Каждое утро, каждый вечер, шесть кругов в день. Я подумал, может, хоть иногда увижу. Как вы с ним гуляете. Хоть издалека.
— И видели?
— Сначала редко. Вы рано гуляли, я ещё на первом круге был, в темноте. А с сентября каждое утро. Вы с ним у перехода сидели в семь сорок, как раз когда я подъезжаю. А там школьники, кнопка. Мне красный загорается, и я стою. Сорок секунд. — Ростислав вдруг улыбнулся, впервые. — Вы не представляете, что это такое, сорок секунд. Он на меня смотрит. Я на него. Я ему ладонь к стеклу. Он хвостом. Я весь день потом нормальный.
— А потом каникулы, — тихо сказала Варвара.
— А потом каникулы. Я в понедельник еду и думаю: всё, детей нет, никто не нажмёт, проеду мимо на зелёный. Подъезжаю, а он… — Ростислав покачал головой и засмеялся, вытирая глаза рукавом. — Сам. Залез на эту бочку бетонную и лапой. Я чуть руль не выпустил. Он же понял. Понял, что если нажать, я остановлюсь.
Варвара сидела на холодной ступеньке автобуса и думала о том, как мопс тянул её к переходу каждое утро с сентября. Как пересчитывал взглядом машины. Как в пятницу, в восемь ноль пять, четыре раза подряд жал кнопку, а потом сидел на вазоне, как забытый на вокзале. Как в субботу и воскресенье даже не смотрел в ту сторону.
— По выходным вы не работаете, — сказала она.
— Не работаю, — удивился Ростислав. — Откуда вы знаете?
— Он знает, — сказала Варвара.
Суббота
Они просидели на ступеньке до следующего рейса. Диспетчер дважды выглядывала из будки, но ничего не сказала.
Варвара спросила, где он живёт теперь. Ростислав ответил, что с лета снимает однушку на Луговой, первый этаж, хозяйка разрешает животных. Сказал это и сразу замолчал, будто испугался своих слов.
У Варвары внутри всё оборвалось.
— Вы его заберёте? — спросила она прямо. — Если хотите, скажите сейчас. Я пойму. Он ваш.
Ростислав посмотрел на неё долго и внимательно.
— Он не мой, — сказал он. — Я же вижу, как он на вас смотрит. Он вас утром будит, да? В половине восьмого?
— Минута в минуту.
— Меня тоже так будил. Только в шесть. — Ростислав снова улыбнулся. — Нет. Он у вас дома. Я два года на это смотрел и знаю. Мне бы только… ну, сорок секунд. Если можно.
— Сорок секунд мало, — сказала Варвара.
Он не понял. Она объяснила.
В субботу, в десять утра, в дверь квартиры на Заводской позвонили. Кексик, который в это время лежал на диване кверху пузом, услышал звонок, поднял одно ухо, потом второе. Потом втянул носом воздух. И вдруг сорвался с дивана так, что подушка улетела на пол.
Он не лаял. Он визжал. Он прыгал на дверь, падал, снова прыгал и сопел так, что было слышно на лестнице. Варвара открыла, и Ростислав не успел даже войти: девять килограммов палевого счастья ударили его в колени. Он сел прямо на коврик в прихожей, как был, в куртке и ботинках, и Кексик полез ему на грудь, вылизывая подбородок, уши, всё, до чего мог дотянуться.
— Кекс, — повторял Ростислав. — Кекс. Ну всё. Ну тихо. Ну я тут.
Варвара стояла в дверях кухни и делала вид, что ищет в шкафчике сахар.
Гуляли они в тот день втроём два часа. Сначала в сквере, потом вдоль реки, потом зашли в кафе у вокзала, и Кексик сидел под столом и попеременно клал морду то на ботинок Ростислава, то на сапог Варвары. Договорились так: по субботам Ростислав забирает Кексика на весь день, а вечером приводит обратно. А по будням всё как раньше. Семь сорок, переход, вазон, кнопка.
Каникулы кончились
Нарезку Елисей всё-таки выложил. С разрешения Ростислава и с подписью, которую они сочиняли вчетвером на кухне у Риммы Эдуардовны: «Мопс останавливает не машины. Мопс останавливает одну «четвёрку»». В конце нарезки было увеличенное видео: ладонь водителя, прижатая к стеклу изнутри, и вязаный мопс на шнурке.
Под видео написали восемьсот комментариев. Половина была со слезами, вторая половина с сердечками. Корреспондент районной газеты позвонил Варваре и попросил интервью. Римма Эдуардовна сказала, что она с самого начала подозревала, что тут дело нечисто, и что у неё на такие вещи нюх, как у мопса.
А в четверг, под старым видео с чёрным кроссовером, которое кто-то тоже выложил в паблик, появился короткий комментарий от аккаунта с аватаркой в тёмных очках: «Ладно. Сорок секунд постою».
Каникулы кончились в понедельник, девятого ноября. В семь тридцать восемь Варвара и Кексик подошли к переходу. У вазона уже толпились школьники. Первоклашки с огромными рюкзаками, старшеклассники в наушниках. Одна девочка лет семи с косичками решительно загородила кнопку собой.
— Не нажимайте! — сказала она мальчишкам. — Это Кексик нажимает! Мы его ждём!
Кексик залез на вазон. Дети расступились. Он навалился на кнопку всеми девятью килограммами, и светофор пискнул. Из-за поворота с Садовой вышел белый автобус с зелёной полосой и встал у стоп-линии, первым.
Боковое окно у водителя было опущено. Ростислав высунул руку и помахал. Кексик завилял хвостом так, что едва не свалился с вазона. А двадцать школьников, которые знали эту историю уже до последнего слова, хором замахали автобусу в ответ.
За «четвёркой» терпеливо стоял чёрный кроссовер. Водитель в тёмных очках смотрел в сторону и делал вид, что ничего не замечает. Сорок секунд он простоял, не сигналя ни разу.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
