Барахолка у старого рынка
По воскресеньям за старым рынком, на асфальтовом пятачке между гаражами и бывшей овощебазой, с семи утра собиралась барахолка. Раскладывались прямо на земле, на клеёнках и картонках: инструмент, пластинки, хрустальные вазы, которые никто не брал уже лет двадцать, банки с болтами. Покупатели ходили медленно, руки за спиной, как в музее.
Тимофей Ельчанинов приезжал сюда почти каждое воскресенье. Сорок шесть лет, двадцать из них он ремонтировал газовые котлы, в том числе такие, которые выпускали ещё при Брежневе и которые до сих пор грели половину частного сектора. На барахолке он искал то, чего не было в магазинах: латунные фитинги старого образца, термопары к снятым с производства котлам. Его белый фургон с синей надписью «КОТЛЫ. Ремонт и обслуживание» и нарисованным голубым язычком пламени стоял у ворот, и продавцы, завидев его, сами кричали: «Тимоха, тут для тебя краны есть!»
В то воскресенье, восемнадцатого октября, было холодно и ясно. Ночью прихватил первый заморозок, лужи затянуло тонким ледком, и на клеёнках серебрился иней. Тимофей купил у знакомого деда коробку латунных гаек, поторговался за паяльную лампу и уже шёл к фургону, когда увидел в дальнем углу, у самого забора, парня лет двадцати.
Парень явно был здесь первый раз. Он стоял над разложенным на старом покрывале добром и поминутно смотрел на телефон. Добро было странное, сборное, как из чужого сарая: ящик с пластинками, ручная мясорубка, два чугунных утюга, детская ванночка, мешок с пряжей, лыжные палки. И посреди всего этого, чуть набок, стоял самовар.
Тимофей остановился.
Самовар был большой, литров на семь, латунный, с гладким пузатым корпусом, потемневшим до цвета крепкого чая. Ручки деревянные, чёрные, одна чуть треснутая. Кран с фигурным вентилем. Сверху конфорка под заварочный чайник. Никаких медалей и клейм на боках, просто гладкая латунь, по которой кто-то когда-то много лет водил тряпкой: на выпуклых местах металл был светлее, протёртый до блеска.
— Почём? — спросил Тимофей.
Парень поднял глаза от телефона.
— Самовар? Ну… — Он явно не знал. — Две тысячи?
— Течёт?
— Не знаю. Он в сарае стоял. Бабушка сказала, всё из сарая можно.
Тимофей присел на корточки и заглянул внутрь, в трубу. Сажа, старая, сухая. Значит, топили по-настоящему, углями и шишками, а не включали в розетку. Он провёл пальцем по нижнему шву, у поддона, и нащупал знакомую шершавость: тонкая зеленоватая полоска окиси. Шов отошёл. Где-то тут оно и подтекало.
— Течёт, — сказал Тимофей. — Шов внизу.
— А, — сказал парень и снова посмотрел на телефон. — Слушайте, мне через двадцать минут на смену, я на складе работаю, и мне ещё всё это обратно тащить. Полторы. Берёте?
— Беру.
Тимофей отсчитал полторы тысячи наличными. Парень сунул деньги в карман куртки, не считая, кивнул и тут же стал запихивать пластинки обратно в ящик. Тимофей поднял самовар за ручки. Тяжёлый, килограммов шесть, с толстыми стенками. Хорошая вещь. Такие делали не на продажу, а на всю жизнь.
— Бабушка-то знает, что ты его продаёшь? — спросил он на всякий случай.
— Она сама сказала, — отмахнулся парень. — Сарай разобрать, ненужное на барахолку, остальное на свалку. Она у сестры сейчас, в Кинешме. Я к её приезду должен успеть.
Тимофей кивнул и пошёл к фургону. За спиной звякнули утюги о ванночку. Парень грузил своё добро в старую «Ниву» с прицепом, торопился, ронял мешок с пряжей и подбирал его.
Самовар Тимофей поставил на пассажирское сиденье и пристегнул ремнём. Сам не понял зачем. Просто так было правильно.
Дача
Дача у Тимофея была в садовом товариществе «Рассвет», в восьми километрах от города. Шесть соток, щитовой домик с верандой, яблони, баня, которую он строил три лета. После развода, лет восемь назад, квартиру он оставил бывшей жене и дочери, а сам перебрался в однушку на окраине. Но жил по-настоящему здесь, на даче: с апреля по ноябрь приезжал каждые выходные, а летом и после работы.
Дочь, Злата, училась в Ярославле на третьем курсе, на технолога. Звонила раз в две недели, коротко: «Пап, всё нормально, учусь, денег хватает». Приезжала летом на два дня. Тимофей не обижался. Вырос сам такой же: в девятнадцать уехал в техникум и звонил домой с почты раз в месяц.
Самовар он поставил на стол на веранде, на клеёнку в мелкую клетку. Сосед через забор, Гурий Степанович, отставной прапорщик лет семидесяти, тут же явился посмотреть. Он вообще являлся на любой звук мотора.
— Это что у тебя? — спросил Гурий Степанович, облокотившись на штакетник. — Антиквариат?
— Самовар.
— Вижу, что не трактор. Течёт небось?
— Течёт.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал сосед. — Деньги на ветер.
Тимофей не стал спорить. Он налил в самовар литра два воды и поставил под него старый противень. Через пять минут на противне набежала лужица.
Тимофей вылил воду, перевернул самовар и долго рассматривал шов в свете лампы. Шов был паяный, оловом, ещё заводской. Олово за десятилетия потрескалось от нагрева и остывания, и в одном месте, сантиметров на пять, отошло совсем. Работы было на час. Теплообменники он паял и посложнее, лёжа на спине под чужим котлом.
Он зачистил шов шкуркой до живого металла, смазал флюсом, прогрел. Олово легло ровно, серебристой полоской, и тут же потемнело, остывая. Тимофей налил воды, на этот раз до краёв, и оставил самовар на противне на всю ночь.
Утром противень был сухой.
В среду, после двух вызовов, он заехал на дачу ещё раз. Набрал под соснами за забором полное ведро шишек, сухих, раскрытых. Растопил самовар по всем правилам, как учила когда-то бабушка в деревне под Галичем: на дно трубы щепку, сверху шишки, поджечь лучиной, а когда разгорится, надеть сверху трубу-коленце и вывести дым в форточку. Гурий Степанович, учуяв дым, появился у забора через три минуты.
— Пожар?
— Самовар.
— Ну-ну, — сказал сосед и не ушёл.
Самовар загудел минут через двадцать. Сначала тихо, как дальний поезд. Потом громче, с переливом, будто внутри кто-то пел без слов. Потом зашумел и запыхтел паром из-под крышки. Тимофей поставил сверху заварочный чайник, белый, эмалированный, без всякого рисунка, и через пять минут налил две чашки. Одну протянул через забор.

Гурий Степанович отхлебнул, помолчал и сказал:
— Шишками пахнет.
— Шишками, — согласился Тимофей.
— У нас в части такой был. В красном уголке. Старшина топил по праздникам. — Сосед отхлебнул ещё. — Ладно. Не на ветер.
Вечером Тимофей сидел на веранде один, пил третью чашку и смотрел, как самовар остывает. Латунь потрескивала, остывая, тихо, как дом ночью. Он поймал себя на том, что думает про бабушкину избу под Галичем. Там самовар ставили каждое воскресенье, и к нему съезжались все: дядья из райцентра, тётка с мужем, двоюродные братья. Сидели по три часа. Самовар доливали дважды. Потом бабушка состарилась и перебралась к младшей дочери в Кострому, избу продали, родня разъехалась по разным городам, и больше никто никого не собирал. Никто не поссорился. Просто некому стало ставить самовар.
Он подумал, что надо бы позвонить Злате. И не позвонил. Было поздно, у неё, наверное, завтра пары.
Вызов на Озёрную
В пятницу, двадцать третьего, в половине девятого вечера, позвонил незнакомый номер. Голос был женский, пожилой, твёрдый, как у учительницы или диспетчера.
— Ремонт котлов? — спросила женщина.
— Да.
— Котёл у меня напольный, старый, «АОГВ». Тяга плохая, запальник гаснет. Частный дом на Озёрной, четырнадцать. Можете завтра?
— В десять могу, — сказал Тимофей.
— Как вас зовут? — спросила женщина.
— Тимофей.
— А фамилия?
Он удивился. Фамилию по телефону спрашивали редко.
— Ельчанинов.
На том конце помолчали.
— Хорошо, Тимофей, — сказала женщина. — Буду ждать.
Озёрная улица была старая, частный сектор у пруда, с палисадниками, кривыми берёзами и колонкой на углу. Дом номер четырнадцать стоял за зелёным штакетником, бревенчатый, обшитый вагонкой, с резными наличниками, которые недавно кто-то подкрасил белым. Во дворе был сарай с распахнутой дверью. Внутри было пусто и чисто, будто его только что вымели.
Хозяйка вышла на крыльцо, не дожидаясь звонка. Лет семидесяти пяти, невысокая, прямая, в синем стёганом жилете поверх кофты, седые волосы убраны в пучок. Она посмотрела не на Тимофея, а мимо него, на фургон у калитки. На синюю надпись и голубое пламя. Смотрела долго, секунд пять.
— Проходите, — сказала она наконец. — Серафима Марковна.
Котёл стоял на кухне, в углу у печки, которую давно не топили. Старый советский АОГВ, белый эмалированный шкаф с круглым окошком. Тимофей таких перебрал сотни. Тяга действительно была никакая: дымоход забился сажей и паутиной, в запальнике закоксовалось сопло. Он снял кожух, прочистил, продул, перебрал автоматику. Серафима Марковна всё это время сидела за кухонным столом и молча смотрела, как он работает. Чаю не предлагала.
На кухне было очень чисто и как-то пусто. На столе, покрытом льняной скатертью, стоял электрический чайник, пластмассовый, белый. И вокруг него, на скатерти, было большое светлое круглое пятно, как от солнца, будто там много лет стояло что-то крупное и закрывало ткань от света.
Через час котёл загудел ровно, с тихим хлопком поджига, и пламя в окошке стало ровным, голубым.
— Готово, — сказал Тимофей. — Тысяча двести.
Серафима Марковна отсчитала деньги, положила на стол. Потом встала, накинула пальто и вышла его провожать. У калитки остановилась.
— Тимофей, — сказала она. — Вы в прошлое воскресенье на барахолке за старым рынком самовар не покупали?
Серафима Марковна
Тимофей не сразу нашёлся, что ответить. Он стоял с ящиком инструментов в руке и смотрел на неё. Серафима Марковна смотрела в ответ, прямо, не моргая.
— Покупал, — сказал он.
Она выдохнула. Плечи у неё опустились, будто она всё это время держала что-то тяжёлое и только сейчас поставила.
— Слава богу, — тихо сказала Серафима Марковна. — Вы восьмой.
— Восьмой кто?
— Восьмой, кому я звонила. — Она достала из кармана жилета сложенный листок из тетради в клетку. На нём аккуратным почерком в столбик были выписаны телефоны. Семь строчек были зачёркнуты. — Внук мой, Арсений, его продавал. Он ни лица вашего не запомнил, ни как вас звать. Запомнил только машину. Белая, говорит, и на ней написано «котлы» и огонёк нарисован. Я взяла бесплатную газету с объявлениями, выписала всех, кто котлы ремонтирует. Одиннадцать номеров. Звонила по порядку и вызывала. Второй вообще не приехал. Третий приехал на синей машине… Ну и так далее.
— Вы семерых мастеров вызвали? — переспросил Тимофей.
— Пятерых вызвала, двое по телефону сказали, что у них машины серые. — Она чуть улыбнулась краем рта. — У меня котёл за эту неделю так обслужили, что он теперь, наверное, лучший на всей Озёрной.
Тимофей не выдержал и засмеялся. Серафима Марковна тоже. Потом она снова стала серьёзной.
— Арсений не виноват, — сказала она. — Это я ему велела. Я к сестре уезжала, в Кинешму, на две недели. Сказала: разбери сарай, всё старьё на барахолку или на свалку, мне весной там теплицу под рассаду ставить. Я сама так сказала, понимаете? Сама. Я забыла, что он там стоит. Вернее, не забыла… — Она замолчала. — Я его туда сама три года назад отнесла. Завернула в покрывало и отнесла. А потом приехала от сестры, зашла в сарай, а там пусто. Подмели даже. И я села на пороге и сидела, пока не стемнело.
— Он течёт, — сказал Тимофей. — Шов внизу отошёл.
— Я знаю, что течёт. — Она кивнула. — Потому и отнесла. Муж мой, Ефим Лукич, сказал: отслужил своё, Тася, давай электрический. Купили электрический. Вот этот, белый, видели на столе.
— Видел. И пятно на скатерти видел.
Серафима Марковна посмотрела на него внимательно, будто только сейчас разглядела.
— Пятно, — повторила она. — Да. Скатерть та же, сорок лет. Пятно не выцвело.
Она рассказала коротко, без слёз, как рассказывают про давно решённое. Самовар ей подарил отец, на свадьбу, в шестьдесят девятом году. Не новый: он его выменял у кого-то в деревне на мотоцикл с коляской, и мать полгода с ним не разговаривала. Самовар стоял на столе на этой самой кухне пятьдесят с лишним лет. Каждое воскресенье. Когда дети были маленькие, к нему садились вчетвером. Потом дети выросли, пошли внуки, и к самовару садилось уже по десять человек. Стол раздвигали, табуретки носили от соседей. Самовар топили шишками, которые Ефим Лукич собирал в бору за прудом. Ставили к одиннадцати, а расходились к четырём.
— А потом он потёк, — сказала Серафима Марковна. — Ну и как-то… Чайник вскипел за две минуты, попили, поговорили, разъехались. Сын в Иваново, у него работа, ему ехать два часа. Дочь тут, в городе, но у неё внуки, кружки, свои дела. Внуки выросли. Арсений, сынов старший, живёт у нас, работает на складе, учится заочно. Сначала стали приезжать через воскресенье. Потом раз в месяц. Потом на дни рождения. Никто не ссорился, понимаете. Просто чайник закипает быстро.
Тимофей молчал. Над прудом кричали утки.
— Я вам заплачу, — сказала Серафима Марковна и снова полезла в карман. — Арсений сказал, вы ему дали полторы тысячи. Я вам дам четыре с половиной. Втрое. Я понимаю, что вы его, может, для себя брали, для дачи, или перепродать. Но это… это наша вещь. Пожалуйста.
Она протянула ему деньги. Купюры были сложены вдвое и аккуратно расправлены, видно было, что их приготовили заранее.
Тимофей посмотрел на деньги. Потом на дом с белыми наличниками. Потом на пустой сарай с распахнутой дверью.
— Денег не надо, — сказал он. — Отдам. Но у меня одно условие.
Серафима Марковна убрала руку с деньгами. Лицо у неё стало настороженным, как у человека, который всю жизнь знал, что бесплатно ничего не бывает.
— Какое?
Условие
— Он не течёт больше, — сказал Тимофей. — Я шов пропаял в тот же вечер. В среду растапливал шишками, гудит как надо. Пятьдесят лет ещё простоит. Только я его вам одной не отдам.
— Как это одной?
— Самовар один не ездит. — Тимофей поставил ящик с инструментом на лавку у калитки. — Я его привезу сам, в воскресенье. Сам растоплю, покажу, как топить, чтобы шов не перегреть. Но привезу в то воскресенье, когда за ваш стол сядут все. Все, кто за ним раньше сидел. Сын из Иваново, дочь, внуки. Ефим Лукич. Все.
Серафима Марковна смотрела на него так, будто он сказал что-то на иностранном языке.
— Да как я их всех соберу? — спросила она наконец. — Я их на свой юбилей в прошлом году еле собрала. Сын приехал на два часа, внучка вообще по видеосвязи.
— Не знаю, — честно сказал Тимофей. — Это уж вы. Я только самовар привезу.
— А если не соберу?
— Тогда буду ждать. Он у меня на даче постоит, мне не тесно. Хоть до весны.
Она долго молчала. Потом взяла со скамейки его ящик с инструментами, будто хотела отдать ему в руки, но не отдала. Держала, взвешивала.
— Вы странный человек, Тимофей Ельчанинов, — сказала она. — Сначала я думала, вы его перепродать хотите подороже. Потом думала, может, вы коллекционер. А вы…
— А я котлы чиню, — сказал Тимофей. — Котёл тоже, если его не топить, ржавеет быстрее, чем если топить.
Он забрал у неё ящик, кивнул и пошёл к фургону. Уже садясь в кабину, оглянулся. Серафима Марковна стояла у калитки и держала в руках тетрадный листок с одиннадцатью номерами. Потом перевернула его чистой стороной и что-то записала.
Список
Три дня никто не звонил. Тимофей ездил по вызовам, чистил теплообменник в детской поликлинике, ругался с поставщиком из-за партии клапанов. Самовар стоял на веранде, накрытый старым полотенцем. Проезжая мимо поворота на «Рассвет», Тимофей думал, что, может, зря он это всё. Взял бы деньги, отдал самовар, и все довольны. Чужая семья, чужие воскресенья. Какое ему дело.
Во вторник вечером позвонила Серафима Марковна.
— Тимофей, это с Озёрной, — сказала она, будто он мог её забыть. — Докладываю. Сын приедет. Всеволод. Я ему сказала, что нашёлся самовар и что его привезут, только если все соберутся. Он сначала смеялся, сказал, что меня разводят на деньги. Потом спросил, сколько я заплатила. Я сказала, ничего. Он замолчал и говорит: какого числа?
— А какого?
— Восьмого. Воскресенье. — Она помолчала. — Он сказал, приедет с ночёвкой. С ночёвкой он у нас лет пять не оставался.
— Это хорошо, — сказал Тимофей.
— Это хорошо, — согласилась Серафима Марковна. — С дочерью хуже. У Милославы младший на хоккее, у них в воскресенье турнир. А внучка, Ева, в Петербурге учится. Она за стол с трёх лет садилась, ей отдельную табуреточку ставили, синюю. Ей что, тоже обязательно?
Тимофей подумал.
— Вы сами сказали, она за ним сидела.
— Сидела, — вздохнула Серафима Марковна. — Ладно. Я поняла.
Она повесила трубку. Тимофей сидел в фургоне у поликлиники и улыбался запотевшему стеклу.
В четверг на дачу приехал Арсений.
Тимофей узнал его не сразу: в воскресенье на барахолке парень был взъерошенный, в мятой куртке и с телефоном в руке. Сейчас он стоял у калитки в чистой парке, без телефона, и держал в руках пакет из пекарни.
— Здравствуйте, — сказал Арсений. — Бабушка адрес дала. Я извиниться. За самовар.
— Ты-то за что? — удивился Тимофей. — Ты его не украл, ты по бабушкиному слову продал.
— Всё равно. — Арсений протянул пакет. — Тут с капустой и с яблоками. Она велела. И ещё сказала, что вы покажете, как его топить. Чтобы потом, когда вы уедете, кто-то умел. Дед-то умеет, но у него руки уже… Он шишки собирает, а растапливать его не пускают.
Тимофей открыл калитку.
Они набрали два мешка шишек под соснами за забором. Тимофей объяснял: брать надо только раскрытые и сухие. Сырая шишка дымит и гаснет, сухая даёт ровный жар.
Потом растопили. Арсений поджёг лучину с третьего раза, обжёг палец, сунул его в рот и засмеялся. Самовар загудел. Гурий Степанович появился у забора через полторы минуты: видимо, ждал.
— Опять? — спросил сосед.
— Учим, — сказал Тимофей.
— Ну учите, учите. — Гурий Степанович прищурился на Арсения. — Шов не перегрей, студент. Олово, оно нежное.
Арсений серьёзно кивнул.
Пока самовар закипал, они сидели на ступеньках веранды. Арсений рассказал, что бабушка звонит всем по три раза в день, а деда заставила побелить на кухне потолок. Достала из шкафа скатерть, ту самую, с пятном, и выстирала её два раза, но пятно так и осталось. Тогда она сказала, что это и хорошо: самовар встанет ровно туда, где стоял.
— А тётя Милослава приедет? — спросил Тимофей.
— Не знаю. У Мирона турнир. Она сказала, что, если турнир утром, может, к обеду успеют.
— А сестра твоя?
— Ева? — Арсений помолчал. — Она бабушке ничего не ответила пока. Она вообще трубку берёт через раз. Но мне написала: «Сень, это правда про самовар?» Я ей сейчас фотку пошлю. Бабушка просила сфотографировать, как он гудит, она её потом всем разошлёт.
Тимофей налил чай. Арсений отпил и сказал, что у бабушки чай всегда был с листом смородины. Тимофей сходил в сад и сорвал несколько последних, побуревших, хрустких листьев с куста у бани. Заварили ещё раз.
— Да, — сказал Арсений. — Похоже.
Восьмое ноября
В воскресенье Тимофей приехал на Озёрную к десяти. Самовар стоял на пассажирском сиденье, пристёгнутый ремнём, рядом мешок шишек. У зелёного штакетника уже стояли серая «Шкода» с ивановскими номерами и арсеньевская «Нива». Всеволод с женой приехали накануне вечером.
Калитку открыл высокий мужчина лет пятидесяти, с проседью, в домашнем свитере. Всеволод. Он посмотрел на самовар у Тимофея в руках, потом на самого Тимофея, и сказал без улыбки:
— Значит, это вы мою мать заставили всех обзвонить.
— Я, — сказал Тимофей.
Всеволод помолчал. Потом протянул руку.
— Спасибо. Я ей сам пять лет собирался позвонить и позвать всех. Всё как-то некогда было.
На крыльце Тимофея ждал Ефим Лукич, сухой, высокий старик в валенках с галошами и в кепке. В руках у него была корзина с шишками, своими, из бора за прудом.
— Мои лучше, — заявил Ефим Лукич вместо приветствия. — Сосна там старая.
— Давайте ваши, — согласился Тимофей.
Растапливали на крыльце, втроём: Тимофей, Арсений и Ефим Лукич, который всё-таки поджёг лучину сам и никого к ней не подпустил. Самовар загудел. Ефим Лукич стоял над ним, слушал этот гул и молчал, и Тимофей видел, как у старика дрогнул подбородок.
Милослава с мужем и Мироном приехали на красной малолитражке к двенадцати, прямо с турнира, мальчишка ещё в спортивном костюме, с красными от мороза ушами. Команда проиграла. Мирону было уже всё равно.
Ева приехала последней, в половине первого. Ночным поездом из Петербурга до Ярославля, оттуда автобусом. Бабушке она не сказала. Просто вошла в калитку с рюкзаком, и Серафима Марковна, которая несла на крыльцо пироги, остановилась посреди двора с подносом в руках.
— Синюю табуретку не выбросили? — спросила Ева.
— На чердаке, — ответила Серафима Марковна. — Сеня, достань.
Самовар поставили ровно на светлое пятно на скатерти. Оно совпало до сантиметра. Стол раздвинули, табуретки принесли от соседей. Тимофей хотел уехать, но Ефим Лукич положил ему руку на плечо.
— У нас правило, — сказал старик. — Кто ставил самовар, тот за него и садится. Это ещё Тасин отец завёл.
Тимофей сел.
Он просидел у них до пяти. Самовар доливали дважды. Говорили обо всём сразу и перебивали друг друга. Всеволод рассказывал про работу, Милослава спорила с ним, как в детстве, Мирон съел шесть пирогов и уснул на диване. Ева сидела на синей табуретке, которая была ей теперь до колена, и смеялась. Серафима Марковна почти не говорила. Она смотрела на стол.
Полторы тысячи
Когда Тимофей уже надевал куртку в сенях, к нему подошёл Арсений и протянул полторы тысячи.
— Это я вам должен, — сказал он. — Вы его купили. Я со своей зарплаты.
Тимофей хотел отказаться. Потом посмотрел на парня и взял.
— Честно, — сказал он. — Купил, продал. По той же цене.
Серафима Марковна проводила его до калитки, как в первый раз.
— Первое воскресенье каждого месяца, — сказала она. — Мы договорились. Все. Всеволод сказал, будет приезжать, Милослава тоже. А ты, Тимофей, у нас теперь за котёл и за самовар отвечаешь. Так что приезжай.
— Приеду, — пообещал он.
Вечером на даче было тихо. Тимофей сидел на веранде, где неделю назад стоял самовар, и пил чай из электрического чайника. Потом взял телефон и набрал Злату.
— Пап? — удивилась дочь. — Что-то случилось?
— Ничего, — сказал Тимофей. — Приезжай, когда сможешь. Я тебя чаем напою. Настоящим.
Злата помолчала и сказала, что приедет в конце месяца, после зачёта.
Через неделю, в воскресенье, пятнадцатого, Тимофей снова был на барахолке за старым рынком. Знакомый дед, торговавший гайками, увидел его и крикнул через весь ряд:
— Тимоха! Тебе опять краны?
— Самовар, — ответил Тимофей. — Литров на пять. Чтобы не тёк.
— Тебе что, одного мало?
— Тот не мой, — сказал Тимофей. — Тот на Озёрной живёт.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.






