Пеструха пропала в начале мая, в тот самый день, когда Анатолий Петрович Шилов взял задаток за мотоцикл.
Мотоцикл стоял в сарае за домом. «Урал» восемьдесят седьмого года, тёмно-вишнёвый, с коляской. Краска на баке выгорела до цвета старого кирпича, на крыле коляски была вмятина от ворот колхозного гаража, а сиденье Анатолий Петрович дважды перетягивал сам, дерматином с автобусных кресел. Брезентовый тент над коляской латала ещё жена, Галина. Заплатку она поставила зелёную, другого брезента в доме не нашлось, и тридцать лет эта заплатка торчала на вишнёвом мотоцикле, как лист лопуха.
На этом «Урале» Анатолий Петрович возил всё. Галину в роддом, когда родилась Лена. Картошку с дальнего поля. Сено козам, пока держали коз. Лену в школу в райцентр зимой, когда автобус не ходил по заносам. Лена сидела в коляске, укрытая тентом по самый нос, и пела. Он слышал её сквозь мотор.
Галины не стало шесть лет назад. Лена выросла, вышла замуж и жила в областном центре, в ста восьмидесяти километрах. Звонила по вечерам, приезжала на майские и на Новый год. А «Урал» остался. Каждое утро Анатолий Петрович ездил на нём в магазин за хлебом, хотя до магазина было восемьсот метров и дойти пешком выходило быстрее, чем завести.
В марте он съехал на нём в кювет у поворота на ферму. Ничего страшного не вышло: мотоцикл лёг набок в мокрый снег, Анатолий Петрович выбрался сам, только зеркало треснуло да рукав порвался. Но тракторист Колька, который вытаскивал «Урал» тросом, рассказал об этом в магазине, а продавщица Нина рассказала Лене, потому что у Нины Лена была в друзьях на телефоне.
Лена приехала в ту же субботу. Без звонка.
— Пап, ты поворот не видел, — сказала она на кухне, ещё в куртке. — Я с Ниной говорила. Там знак стоит, там столбики. Ты его не видел.
— Видел, — ответил Анатолий Петрович. — Скользко было.
— Покажи мне выписку от окулиста.
Выписка лежала в серванте, под квитанциями. Катаракта правого глаза, очередь на операцию в областной больнице на сентябрь. Внизу врач приписала от руки: «Управление транспортом не рекомендовано». Анатолий Петрович эту строчку не читал. То есть читал, конечно. Но решил считать её советом.
Лена прочитала вслух. Два раза.
— Пап. Не рекомендовано, — сказала она. — Ты знаешь, что это значит.
— Это значит, что не рекомендовано, — буркнул он. — А не запрещено.
Она села напротив и долго молчала. Потом сказала, что не может работать, когда не знает, лежит отец в кювете или нет. Что у неё двое детей и ипотека, и она не может ездить сюда каждые выходные. Что она не просит его ничего продавать, кроме одной вещи.
Он понял, какой.
Объявление Лена составила сама, на своём телефоне, в тот же вечер. Сфотографировала «Урал» на фоне сарая, с зелёной заплаткой на тенте. Цену поставила девяносто тысяч. Анатолий Петрович сказал, что за такую цену никто не купит, это же не новый. Лена ответила, что за меньшую сам пожалеешь, и нажала «опубликовать».
Звонили много. Звонили перекупщики, которые с порога предлагали сорок. Звонил парень, который хотел только коляску, отдельно. Звонил мужик из соседнего района и спрашивал, не обменяет ли дед мотоцикл на бензопилу и бочку. Анатолий Петрович всем отвечал одинаково: «Подумаю», и клал трубку.
Роман Логинов позвонил в конце апреля. Спросил, родной ли двигатель, меняли ли коробку, не варили ли раму. Анатолий Петрович ответил, что двигатель родной, коробку перебирал сам в девяносто шестом, а раму не варил никто, потому что её не за что варить.
— Можно я приеду посмотреть? — спросил Роман. — В субботу.
Он приехал на старой «Ниве», один. Лет сорока, невысокий, в куртке с капюшоном, с руками, по которым сразу было видно, что человек возится с железом. Оказалось, работает инженером в теплосетях, а в гараже у себя восстанавливает старые мотоциклы. Уже поднял два «Днепра» и «Ижа» с коляской.
Он лёг на спину прямо на земляной пол сарая и долго светил фонариком под раму. Потом попросил завести. «Урал» завёлся с третьего раза, как заводился всегда. Роман послушал мотор, наклонив голову, как врач слушает сердце.
— Хороший, — сказал он наконец. — Живой. Видно, что вы его любили.
Анатолий Петрович ничего не ответил. Отвернулся к верстаку и стал перекладывать ключи.
Договорились так. Роман оставляет задаток, пятнадцать тысяч, остальное привозит, когда приедет забирать. Своим ходом сто восемьдесят километров на «Урале» с коляской он гнать не хотел: шины старые, мотор пусть сначала посмотрит в гараже. Нужен был прицеп. Прицеп был у шурина, а шурин мог дать его только через две недели, в субботу, потому что до этого возил на нём доски на дачу.
— Через две субботы, — сказал Роман. — Утром. Часам к девяти.
— Через две субботы, — повторил Анатолий Петрович.
Роман уехал. Анатолий Петрович вышел за калитку, посмотрел, как пылит по грунтовке «Нива», и вернулся во двор кормить кур.
Кур было семь и петух. Пеструха среди них была самая старая и самая вредная, рябая, серая в белую крапинку, с отмороженным когда-то кончиком гребня. Каждую весну она садилась высиживать. Хоть на что: на свои яйца, на чужие, на пустое место в углу курятника. Распушалась, квохтала, клевала руку, которая лезла под неё. Анатолий Петрович каждую весну её с гнезда снимал. Цыплят ему было не надо. В прошлом году вывелось двенадцать, и девять из них оказались петухами, которые всё лето орали и дрались на заборе, пока соседка Зинаида Фёдоровна не пригрозила написать участковому.
В тот вечер, когда уехал Роман, Пеструха на насест не пришла.
Анатолий Петрович посчитал кур дважды, с фонариком. Шесть. Обошёл огород, заглянул под крыльцо, в крапиву за баней, к Зинаиде Фёдоровне через забор. Пеструхи нигде не было. Утром он подумал на лису, хотя лис в деревне не видели уже года три. Днём увидел Пеструху у кормушки. Она клевала пшено быстро и жадно, как будто опаздывала, попила из корыта и ушла за угол дома. Он пошёл следом, но за углом её уже не было.
— Несётся где-то, зараза, — сказал он вслух. — В крапиве у Зинаиды.
И больше об этом не думал. В те дни ему вообще думалось плохо.
В сарай он не заходил. Мотоцикл стоял там под брезентом, уже не его, с чужими пятнадцатью тысячами, которые лежали в серванте под выпиской окулиста. Анатолий Петрович обходил сарай стороной, как обходят дом, где лежит покойник. Дрова брал из поленницы у бани. Инструмент, который хранился на верстаке, вдруг оказался не нужен. Лена звонила каждый вечер, спрашивала, как дела, и он отвечал, что нормально.
На одиннадцатый день, в среду, ему понадобилась ножовка.
Он открыл сарай, и в нос ударило знакомым: бензином, старым маслом, пылью. «Урал» стоял, как стоял, вишнёвый в полутьме. А из-под зелёной заплатки на тенте коляски на Анатолия Петровича смотрел круглый оранжевый глаз.
Он откинул край брезента.
В коляске, на старом ватнике, который он когда-то бросил туда, чтобы не возить сено на голом железе, сидела Пеструха. Распушённая вдвое, плоская, как блин. Увидела его руку и сказала низко, с угрозой: «Ко-о-о». Он сунул руку под неё. Пеструха больно клюнула его в запястье, но он успел нащупать под тёплым пухом гладкие бока яиц.
Яиц было одиннадцать. Он посчитал позже, когда она вышла поесть.
Анатолий Петрович сел на перевёрнутое ведро у верстака и долго сидел. Как она туда попала, понять было нетрудно: в задней стенке сарая отходила доска, а в коляску курица запрыгнула бы и с закрытыми глазами. Непонятно было другое. Что теперь делать.
Вечером, когда стемнело, он взял одно яйцо и фонарик. Так его учила ещё мать: если зажать фонарь в кулаке и приложить яйцо тупым концом, увидишь, что внутри. Пустое яйцо светится насквозь, ровным розовым светом. В этом свет почти не проходил. Внутри темнела густая тень, от неё во все стороны расходились красные прожилки, как ветки у берёзы на закате. Пока он смотрел, тень дёрнулась.
Он положил яйцо обратно под Пеструху очень осторожно, словно оно было стеклянное.
Курица высиживает двадцать один день. Это Анатолий Петрович знал с детства, как таблицу умножения. По тому, как далеко ушла тень и сколько места осталось в воздушном мешке у тупого конца, выходило дней двенадцать. А по календарю всё сходилось ещё проще: Пеструха пропала в субботу, в тот день, когда приезжал Роман. Значит, села на гнездо тогда же или на следующее утро.
Анатолий Петрович посчитал на пальцах. Роман приедет за мотоциклом через две субботы после первого визита, на четырнадцатый день. Цыплята выйдут на двадцать первый.
Не хватало ровно недели.
Он позвонил Лене.
— Пап, ты шутишь, — сказала Лена, выслушав. — Курица.
— Пеструха, — уточнил он. — В коляске. Одиннадцать штук.
— Пап, ну вынь ты их оттуда. Положи в коробку, поставь в тепло. Или под другую курицу подложи. Что, Роман будет ждать неделю из-за курицы? Он человек занятой, прицеп у него на один день. Ты задаток взял.
— Взял, — согласился Анатолий Петрович.
— Ну вот, — сказала Лена. — Пап, только не начинай. Я тебя прошу. Ты обещал.
Он не начинал. Он вообще ничего не сказал. Лена ещё немного помолчала в трубке, спросила про давление и попрощалась.
Наутро через забор заглянула Зинаида Фёдоровна, которой он рассказал всё ещё вчера у магазина, потому что больше было некому.
— Подложи под Чернушку, — посоветовала она. — Чернушка у тебя смирная. Ночью, в темноте. Курица в темноте не разбирает, на чьих сидит.
— Чернушка не квохчет, — сказал Анатолий Петрович. — Она сидеть не станет.
— Тогда в коробку и к Ковалёвым, у них инкубатор.
— У Ковалёвых инкубатор с прошлого года сгорел. Реле там.
Зинаида Фёдоровна развела руками и ушла. А Анатолий Петрович решил сделать по-своему. Наседку, говорили старики, перенести можно, если вместе с гнездом и ночью, когда она сонная. Он нашёл в чулане коробку из-под старого телевизора, вырезал в ней окошко, постелил сена. Дождался, пока стемнеет. Надел рабочие рукавицы.
Пеструха, когда он сгрёб её вместе с ватником и яйцами, только сердито заворчала. Он перенёс всё в коробку, поставил коробку в курятник, в самый тёплый угол, и накрыл сверху мешковиной. Посидел рядом. Внутри было тихо.
Утром коробка была пустая. Только яйца, остывшие, лежали в ватнике. А Пеструха сидела в коляске «Урала», на голом железе, где ещё вчера было гнездо, распушившись над пустым местом. Сидела и смотрела на него круглым глазом. Доска в задней стене сарая опять была отогнута.
Анатолий Петрович схватил ватник с яйцами и почти бегом понёс обратно. Подсунул под курицу. Пеструха сначала отодвинулась, оглядела гнездо одним глазом, потом другим, переступила, повозилась и опустилась сверху, растопырив крылья, чтобы закрыть всё, до последнего яйца.
Он стоял над коляской и не знал, что хуже. Что яйца пролежали в холодной коробке, может, полночи. Или что он сам их туда переложил.
Весь четверг он заглядывал в сарай через каждые два часа. Проверить ничего было нельзя: Пеструха клевалась, а снова светить фонариком он боялся, чтобы не остудить. Он принёс ей в сарай миску с водой и банку пшена, поставил прямо на подножку мотоцикла, чтобы далеко не ходила. Отогнутую доску в стене прибил обратно, а вместо неё оставил открытой форточку под потолком. Пеструха слетала туда и обратно один раз, в полдень, как по часам, и больше не выходила.
Вечером в пятницу он вынес из сарая весь инструмент, чтобы утром не греметь. Протёр «Урал» тряпкой. Бак, фару, крылья, руль. Коляску не трогал. Брезент над Пеструхой поправил так, чтобы между ним и бортом оставалась щель для воздуха.
Лене он так и не перезвонил.
В субботу Роман приехал в половине девятого. Сначала послышался мотор, потом скрип тормозов у калитки, а потом в окно Анатолий Петрович увидел «Ниву» и за ней длинный прицеп с бортами, затянутый ремнями. На прицепе лежали доски, чтобы закатывать мотоцикл, и мотки верёвки.
Роман вышел, потянулся после дороги, помахал рукой. Он был в той же куртке. Из кармана торчал конверт.
— Доброе утро, Анатолий Петрович! — крикнул он через калитку. — Шурин до вечера прицеп дал, так что я сразу. Ничего, если без чая? Мне ещё назад сто восемьдесят.
— Ничего, — сказал Анатолий Петрович. — Пойдём.
Они прошли через двор к сараю. Куры разбежались из-под ног. Анатолий Петрович открыл ворота сарая настежь, чтобы было светло, и отошёл в сторону.
Роман обошёл мотоцикл, провёл ладонью по баку, улыбнулся.
— Протёрли, — сказал он. — Спасибо. Коляска закрыта? Тент не снимаете?
— Ты загляни, — сказал Анатолий Петрович.
Роман приподнял край брезента с зелёной заплаткой. Из полутьмы коляски раздалось низкое, почти собачье шипение. Пеструха раздулась так, что стала похожа на серую подушку в крапинку, вытянула шею и пошла клювом на его руку.
Роман отдёрнул ладонь и отступил на шаг.
— Это что? — спросил он.
— Это Пеструха, — ответил Анатолий Петрович. — На одиннадцати яйцах. Ей ещё неделю сидеть.
Он сказал это быстро, глядя в земляной пол, потому что всю ночь репетировал, что скажет дальше, и боялся сбиться.
— Задаток я тебе верну. Весь. Сейчас вынесу, он в серванте. И за бензин дам, за дорогу. Ты извини, что гонял. Я не знал до среды. А трогать её нельзя, я пробовал. Она назад идёт, а яйца стынут.
Роман молчал. Он стоял, держа брезент двумя пальцами, и смотрел в коляску. Пеструха шипела. В сарае пахло бензином и сеном.
Потом Роман опустил брезент, аккуратно, так же, как было. Достал телефон и отошёл к воротам.
Анатолий Петрович слышал только половину.
— Серёг. Да. Слушай, такое дело. Нет, не сломался. Нет, на месте. Слушай, а прицеп тебе когда в следующий раз нужен?
Он долго слушал. Потом засмеялся.
— Курица, — сказал он в трубку. — Нет, серьёзно. Нет, не на мотоцикле. В коляске. Сидит. Сам приезжай посмотри.
Он вернулся в сарай, убирая телефон в карман.
— Шурин в следующую субботу на дачу не едет, — сказал он. — Говорит, бери. Только борта ему почини, а то у него левый болтается. Так что в следующую субботу. Нормально?
Анатолий Петрович не сразу понял.
— А задаток? — спросил он.
— А что задаток, — удивился Роман. — Я же покупаю. Через неделю заберу. Ей же неделю? — Он кивнул на коляску. — Или вы считали?
— Двадцать один день, — сказал Анатолий Петрович. — Она села в ту субботу, как ты уехал. Я светил. Считал.
— Двадцать один, — повторил Роман. — Значит, в следующую субботу как раз. А если не успеет?
— Успеет, — сказал Анатолий Петрович. — Она старая. Она всегда в срок.
На чай Роман в тот день всё-таки остался. Сидел на кухне, пил из Галининой чашки с синими маками и расспрашивал, как «Урал» ведёт себя зимой, сколько ест, где Анатолий Петрович брал запчасти в девяностые. Анатолий Петрович рассказывал. Про роддом, про картошку, про заносы, про Лену под тентом. Роман слушал и не торопился, хотя впереди у него было сто восемьдесят километров с пустым прицепом.
Уезжая, он задержался у калитки.
— Вы её не трогайте больше, — сказал он. — Ни в коробку, никуда. Пусть сидит, где выбрала.
— Не буду, — пообещал Анатолий Петрович.
Вечером позвонила Лена. Он рассказал ей всё как было. Лена долго молчала, а потом вдруг засмеялась так, как не смеялась с похорон матери.
— Пап, — сказала она сквозь смех. — Ты продал мотоцикл вместе с курицей.
— Не продал, — сказал он. — Курица остаётся.
Неделя тянулась медленно. Анатолий Петрович заходил в сарай утром и вечером, ставил свежую воду, подсыпал пшена. Пеструха выходила один раз в день, в полдень, на четверть часа. Он стоял в это время у коляски и смотрел на яйца, но руками не трогал. Яйца лежали тесно, тупыми концами вверх. Курица их переворачивала, он видел по тому, как менялся рисунок пятнышек.
В среду позвонил Роман. Спросил, как дела у Пеструхи. Анатолий Петрович ответил, что сидит.
В пятницу вечером, на двадцатый день, он наклонился над коляской и услышал. Сначала думал, показалось. Потом, когда Пеструха поднялась на минуту поправить гнездо, услышал ясно: тонкое, сухое попискивание прямо из-под скорлупы. В одном яйце была трещинка, звёздочкой. В другом уже маленькая дырка, и в дырке шевелилось что-то мокрое.
Он не спал почти всю ночь. Два раза выходил в сарай с фонариком и оба раза только слушал из-за двери.
Роман приехал в субботу в восемь, на полчаса раньше прошлого. На этот раз не один: из «Нивы» выбрался мальчишка лет девяти, в резиновых сапогах не по размеру, и сразу спросил, где курица.
— Тёма, сын, — сказал Роман. — Неделю мне покоя не давал. Покажи ему, Анатолий Петрович, а то я сам боюсь, она меня в тот раз чуть не съела.
Они вошли в сарай втроём. Анатолий Петрович откинул брезент.
Пеструха сидела в коляске всё так же плоско, распушившись, и смотрела строго. А из-под её крыла, сбоку, торчала крошечная жёлтая голова. Потом рядом высунулась вторая, тёмная, в полоску. Потом третья вылезла целиком, пискнула и тут же нырнула обратно, в тепло.
Тёма присел на корточки у борта коляски и замер. Он не шевелился, кажется, минут пять.
Цыплят к полудню оказалось девять. Два яйца так и остались целыми. Анатолий Петрович подумал, что это, наверное, те, которые остыли в коробке в ту ночь, но вслух ничего не сказал.
Оставалось понять, как забирать мотоцикл, если в коляске сидит наседка с девятью цыплятами, которым первые дни из гнезда нельзя.
Решил Роман. Он полез под коляску с ключами, посветил, постучал по кронштейнам и сказал, что коляска у «Урала» снимается за час, если болты не прикипели. Болты не прикипели. Анатолий Петрович смазывал их каждую осень, тридцать с лишним лет, сам не зная зачем. Вдвоём они открутили крепления, подложили под раму коляски два чурбака, и «Урал» отъехал в сторону один, на двух колёсах, впервые с тех пор, как Анатолий Петрович его купил. Коляска осталась стоять посреди сарая, на чурбаках, с Пеструхой и цыплятами под брезентом.
— Коляску потом заберу, — сказал Роман, затягивая ремни на прицепе. — Как подрастут. Пусть пока у вас постоит.
Он отдал конверт. Анатолий Петрович пересчитал не глядя и положил в карман.
Тёма уезжал неохотно. Попросил разрешения приехать посмотреть, как цыплята будут расти. Анатолий Петрович разрешил.
Приехали они в конце августа.
Анатолий Петрович услышал их издалека, ещё с грунтовки. Звук был знакомый до мурашек, только ровнее и гуще, чем он помнил. Он вышел за калитку. По дороге, поднимая пыль, шёл «Урал». Тёмно-вишнёвый, как в восемьдесят седьмом. Бак свежий, блестящий, без единой выгоревшей проплешины. Хромированная фара. Новые шины. За рулём сидел Роман в шлеме, а за его спиной, вцепившись в куртку, подпрыгивал Тёма.
Роман заглушил мотор у калитки и снял шлем.
— Своим ходом, — сказал он. — Сто восемьдесят без единой остановки. Мотор перебрал, коробку тоже, раму вашу только покрасил, она правда как новая. Принимайте работу.
Анатолий Петрович обошёл мотоцикл. Погладил бак. Ничего не сказал. Отвернулся к забору и долго смотрел на огород.
Коляску в тот день прикрутили обратно. Пеструха давно её освободила. Цыплята выросли в голенастых подростков и бегали по двору с курами. Из девяти цыплят петушков вышло трое, и самого горластого, рыжего с зелёным хвостом, Анатолий Петрович ещё в июле назвал Романом Евгеньевичем. Роман, когда узнал, хохотал на весь двор.
Тент с зелёной заплаткой Роман оставил как был. Сказал, что менять его рука не поднялась.
А потом он хлопнул ладонью по борту коляски.
— Садитесь, Анатолий Петрович.
— Мне нельзя, — сказал Анатолий Петрович. — Не рекомендовано. Лена выписку наизусть знает.
— Там написано «управление транспортом», — ответил Роман. — Управлять буду я. А про коляску там ничего не написано.
Анатолий Петрович посмотрел на Романа, потом на коляску. Потом пошёл в дом за кепкой.
Они доехали до реки, до старого брода за фермой, где Анатолий Петрович когда-то ловил с Галиной окуней. Тёма сидел позади отца. Анатолий Петрович сидел в коляске, укрытый тентом по пояс, и ветер бил ему в лицо, как сорок лет назад. Он не пел. Но Роман потом рассказывал, что всю дорогу слышал сквозь мотор, как старик что-то говорит. Кому, он так и не понял.
Вечером Анатолий Петрович отправил Лене фотографию, которую сделал Тёма. Сам он на ней сидел в коляске «Урала» на берегу, в кепке, и щурился на солнце. Лена ответила через минуту тремя смеющимися смайликами, а потом позвонила.
— Пап, а ты в сентябре на операцию точно поедешь? — спросила она.
— Поеду, — сказал Анатолий Петрович. — Роман обещал довезти. В коляске.
Когда «Урал» уехал, он пошёл в сарай запирать на ночь. В углу, на старом ватнике, который так и остался лежать на верстаке, сидела Пеструха. Распушилась, посмотрела на него круглым оранжевым глазом и сказала низко: «Ко-о-о».
Анатолий Петрович постоял над ней, хмыкнул и тихо прикрыл за собой дверь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
