Весной Аким Лучинин принёс с рынка три пакетика семян кабачков. Разложил их на кухонном столе веером, как карты в преферансе, и посмотрел на жену с видом человека, который всё посчитал заранее.
— Аким, нам нужен один, — сказала Тамила. — Один пакетик. Нас двое.
— С запасом, — ответил Аким. — Ты прошлый год помнишь?
Прошлый год Тамила помнила. Из целого пакетика тогда взошло два ростка. Один съели слизни, второй дал за лето четыре кабачка, и каждый из этих четырёх Аким носил показывать соседу по даче, как первенца. Повторять такой позор он не собирался. Тридцать с лишним лет он чинил лифты и про запас знал всё: трос ставят с запасом прочности, тормоз с запасом, противовес с запасом. А уж семена, которые стоят дешевле батона, сам бог велел брать втрое.
— Половина не взойдёт, — объяснил Аким. — Половину склюют. Остальное как раз нам.
Взошло всё. Двадцать девять ростков из тридцати семечек, и тридцатый тоже взошёл бы, но Аким сам нечаянно наступил на него, когда бежал пересчитывать остальные. Он ходил вдоль грядки с важным лицом и считал всходы так, как считают людей в кабине после аварийной остановки: все на месте, все живы, никто не пострадал.
Рассаживать было некуда, выбрасывать рука не поднималась. Аким занял под кабачки грядку, где раньше росла клубника, полосу вдоль забора и пятачок у бочки, где Тамила третий год собиралась посадить астры.
— Астры ты не ешь, — рассудил он. — А кабачок еда.
Тамила тогда ничего не сказала. Потом она часто вспоминала эту минуту.
В июле кабачки пошли. Сначала было хорошо. Молоденькие, с палец толщиной, она жарила их кружочками в муке, с чесноком и укропом, и Аким ел их со сковородки, обжигаясь. К концу июля стало ясно, что двадцать девять кустов на двоих это не огород, а производство. Кабачок, если его не сорвать вовремя, за три дня вырастает из огурца в скалку, а за неделю в полено. На двадцати девяти кустах это происходило каждый день. Кабачки прятались под листьями, лежали тихо, а потом Тамила раздвигала лопух ногой и находила там светло-зелёный дирижабль, о котором ещё в понедельник никто не подозревал.
В августе она перестала их считать. В сентябре кабачки лежали на веранде под лавкой в два ряда. Лежали на застеклённом балконе вдоль стены, от двери до самой бельевой сушилки. И лежали в багажнике их старой «Лады», куда Аким в конце августа сложил «излишек на раздачу» и благополучно про него забыл. Машина стала садиться на задние колёса. Аким сказал, что пора менять амортизаторы, и записал это в блокнот.
Раздавать Тамила начала ещё в августе. Двадцать два года она работала диспетчером автобусного парка, выпускала машины на линию с половины пятого утра и знала каждого водителя по голосу в рации, по кашлю и по тому, как он хлопает дверью диспетчерской. Первую клетчатую сумку кабачков она поставила у окошка, где выдают путевые листы, в пятницу утром. К обеду сумку разобрали и сказали спасибо. Вторую разобрали к вечеру. Третью наполовину.
На четвёртой неделе Тамила вошла в диспетчерскую с сумкой, и водитель сорок второго маршрута, грузный, усатый, с термосом под мышкой, посмотрел на сумку, потом на часы над дверью.
— Мне на линию, — сказал он.
— Тебе на линию через сорок минут, — ответила Тамила. — У меня график перед глазами.
— Я заранее, — сказал он и вышел так быстро, что термос стукнул о косяк.
Двое молодых тут же вспомнили, что надо проверить давление в шинах. Механик, который всё утро звенел ключами в смотровой яме, затих. Тамила подошла к краю ямы и заглянула вниз. Механик сидел на корточках под днищем автобуса и делал вид, что его там нет.
— Кабачок возьмёшь? — спросила Тамила.
— Нету меня, — ответил механик из темноты.
Соседи держались дольше, но тоже сдались. Соседка с пятого этажа взяла два, потом ещё один, а потом сказала, что у неё самой дача и от кабачков у неё «уже чешется». Сосед из квартиры напротив брал молча и много, пока однажды вечером Тамила не позвонила ему в дверь и не услышала, как за дверью к глазку тихо подходят, смотрят, дышат и так же тихо уходят обратно. Она постояла на коврике, послушала эту тишину и пошла к себе. Кабачок под мышкой был тёплый и тяжёлый, как обида.
У Акима было не лучше. Ребята из его бригады взяли по два кабачка и больше не брали. Водитель их аварийной «газели» сказал, что у него свой гараж кабачками завален, а когда Аким открыл багажник и показал, что есть в багажнике, водитель уважительно присвистнул и отошёл на шаг.
А дома шёл кабачок. Тамила не умела выбрасывать еду. Её мама за выброшенную горбушку оставляла без сладкого на неделю, и этого хватило на всю жизнь. Поэтому кабачок шёл жареный, тушёный, фаршированный, кабачок в кляре и кабачок с яйцом, суп-пюре из кабачка и кабачок, запечённый с фаршем под сыром. Рагу. Опять рагу. Аким ел. Аким терпел. Аким стал задерживаться на работе, хотя лифты в их районе в сентябре ломались не чаще, чем в мае.
В один из вечеров Тамила поставила перед ним тарелку. Аким поддел вилкой светлый мягкий кубик, поднёс к глазам, посмотрел на просвет, как смотрят на подозрительную деталь, и положил обратно.
— Тамила, — сказал он тихо, тем голосом, каким сообщал жильцам, что лифт до понедельника стоит. — Я тебя люблю. Ты знаешь. Но ещё один кабачок на ужин, и я ем в столовой.
— В какой столовой? — спросила Тамила.
— В любой. У автовокзала. У нас на участке. Где угодно, где нет кабачков.
— Сажал их ты, — напомнила она.
— Сажал я, — согласился Аким. — А есть их я не подписывался. Это разные вещи.
Он ушёл в комнату смотреть телевизор голодный, нарочно громко скрипнув стулом. Тамила осталась на кухне. Посмотрела на рагу. Посмотрела в окно, на балкон, где у стены лежали ещё штук сорок, светлые, полосатые, круглобокие. Посмотрела на рагу снова.
И тут ей пришла в голову мысль, от которой она даже села.
Аким ведь не против еды. Аким против кабачка. А если кабачка на тарелке не будет видно?
Двадцать два года Тамила разводила сорок автобусов по маршрутам так, что пассажиры не замечали ни сломанной коробки передач на одном, ни заболевшего водителя на другом. Подменить машину на линии, пока никто не видит, она умела. Подменить кабачок, решила она, тоже сумеет.
На следующий вечер Аким открыл дверь квартиры и остановился в прихожей. Пахло жареной картошкой. Настоящей, с луком, с хрустящей корочкой, так пахнет из открытого окна в чужом дворе, когда ты голодный идёшь с работы.
— Драники, — объявила Тамила из кухни. — Мой руки.
Аким вымыл руки. Сел. Посмотрел на горку румяных оладий, на сметану, на жену. Потом наклонился над тарелкой и понюхал. Нюхал он долго и внимательно, так же, как нюхал машинное отделение лифта, когда жильцы жаловались на запах: нет ли где горелой изоляции, не греется ли мотор. Тамила стояла у плиты спиной к нему и переворачивала следующую партию. Спина у неё была совершенно спокойная. Руки чуть-чуть нет.
В драниках была картошка. Честная, три клубня. И к ней два кабачка, натёртые на крупной тёрке и отжатые через марлю так, что Тамила потом полчаса не чувствовала пальцев. Шкурку она срезала заранее, чтобы ни одна зелёная крапинка не выдала.
Аким поддел верхний драник вилкой, разломил, посмотрел на разлом.
— Картошка какая-то сочная, — сказал он.
— Молодая, — ответила Тамила, не оборачиваясь.
— В сентябре молодая?
— Поздняя молодая. Сорт такой. На рынке брала.
Аким пожевал. Подумал. Посмотрел на жену тем долгим взглядом, которым смотрят на лифт, который вроде бы работает, но как-то не так. Потом взял ещё один. Потом макнул в сметану третий. Всего он съел семь штук, вытер тарелку хлебом и сказал, что вот это ужин, а не то, что было вчера. Тамила мыла сковородку и молчала. Если бы она хоть раз открыла рот, она бы засмеялась.
Через два дня была икра. Не кабачковая, упаси бог, а грибная. Тамила запекла кабачки в духовке до тёмной корочки, лук обжарила почти до коричневого, а потом достала из шкафа холщовый мешочек с сушёными белыми. Этими грибами Аким гордился: собирал их сам прошлой осенью, сушил на нитках над плитой и до сих пор рассказывал соседям, какой там был боровик у старой вырубки. Горсть белых Тамила размочила, обжарила с луком, и всё вместе прокрутила через мясорубку. Кухня пахла лесом.
Аким намазал икру на чёрный хлеб, поднёс бутерброд к носу и замер.
— Белые? — спросил он.
— Твои, — сказала Тамила. — С прошлого года.
Аким понюхал ещё раз. Лесом пахло честно.
— А чего цвет такой? Светлая какая-то.
— Лук пережарила, — сказала Тамила. — Я отвлеклась, мне с работы звонили.
Аким съел четыре бутерброда, а утром попросил положить ему икры с собой в контейнер. Вечером он рассказал, что ребята в бригаде съели всё до крошки и спрашивали, где он такие грибы берёт. Аким честно описал им вырубку. Тамила слушала и смотрела в окно.
Потом был джем. Абрикосовый. В сентябре абрикосов в их краях не было уже месяц, поэтому Тамила подстраховалась: мелкие кубики кабачка, лимон и апельсин, прокрученные вместе с кожурой, сахар, и для запаха горсть кураги, нарезанной так мелко, как только позволял нож. Варила она его в три захода, по десять минут, с остыванием, и джем получился янтарный, густой, с прозрачными кусочками, как в дорогой банке из магазина.
Аким намазал джем на сушку, откусил и долго жевал.
— Абрикосы откуда? — спросил он.
— Курага, — сказала Тамила.
Он зачерпнул ложку, поднял её к лампе, посмотрел сквозь неё на свет. Понюхал.
— Абрикосом пахнет, — сказал он медленно. — А на вкус как будто…
— Как будто что?
— Не знаю. Как будто кто-то абрикос своими словами пересказал.
Тамила отвернулась к раковине и включила воду погромче. Аким съел полбанки и сказал, что джем жидковат, но к чаю годится.
Тамила чувствовала себя героиней шпионского фильма. Очистки она прятала в мусорное ведро под картофельную шелуху и выносила сама, хотя мусор у них по договорённости выносил Аким. Кабачки с балкона брала по вечерам, когда муж уже сидел перед телевизором, и несла на кухню под халатом, по одному. Гора у стены таяла. Аким это заметил.
— Куда кабачки деваются? — спросил он однажды, выглянув на балкон.
— Раздаю, — ответила Тамила.
— Кому? Тебя ж в диспетчерской боятся.
— Новенький взял, — сказала она. — Не знает ещё.
Аким кивнул с уважением к новенькому. Тамила ушла на кухню и долго стояла у окна, разглядывая балкон. Кабачков там оставалось ещё много. А драники, икра и джем на каждый день не годились: даже самого доверчивого мужа нельзя кормить драниками три недели подряд.
Решение пришло в магазине у дома. Тамила стояла у полки с соками и смотрела на литровую коробку ананасового. Цвет на картинке был жёлтый, солнечный. Она вспомнила, как однажды в детстве ей дали попробовать консервированный ананас из жестяной банки на чужом дне рождения, и как она потом полгода мечтала о такой банке. Ананас в сиропе. Мягкие жёлтые кубики, сладкие, с кислинкой.
Мягкие жёлтые кубики.
Тамила купила три коробки сока, килограмм сахара и пакетик лимонной кислоты. Дома она выбрала на балконе шесть самых молодых кабачков, ещё плотных, с мелкими семечками. Срезала шкурку, вычистила сердцевину ложкой, нарезала мякоть аккуратными кубиками в сантиметр, ровными, как плитка в подъезде. Сироп сварила на ананасовом соке с сахаром, а для цвета и кислинки бросила туда горсть облепихи с дачи. Облепиха дала золото: сироп стал густо-жёлтым, прозрачным, как мёд на солнце. Кубики Тамила заливала кипящим сиропом три раза, сливая и снова доводя до кипения, как мама заливала огурцы. Так они не разваливались, а становились упругими и чуть прозрачными по краю.
Вечером, пока Аким задержался на вызове, на кухонном подоконнике стояли рядком двенадцать банок. Без этикеток, с золотым сиропом, полные ровных жёлтых кубиков. За окном шёл мелкий сентябрьский дождь. Рядом с банками Тамила забыла последний кабачок, толстый, светло-зелёный, и он лежал там, на деревянном подоконнике, как свидетель, которого забыли вывести из зала.
Кабачок она спрятала на балкон за полминуты до того, как в замке повернулся ключ.
Легенду Тамила придумала заранее. На рынке, сказала она, мужик с «газели» сбрасывал ящик ананасов, перезревших, уценённых, чтобы не пропали. Она взяла весь ящик и закатала.
— Ящик ананасов, — повторил Аким. — Ты.
— Я, — сказала Тамила. — А что такого? Не всё же огурцы.
Аким открыл банку. Крышка щёлкнула. Он поднёс банку к лицу и нюхал так долго, что Тамила успела вытереть стол, сложить полотенце и снова его развернуть. Пахло ананасом. Соком из коробки, облепихой, сахаром и немного лимоном. Аким наколол один кубик на вилку, положил в рот и закрыл глаза.
Тамила перестала дышать.
— Вот, — сказал Аким, открывая глаза. — Вот это вещь. Вот это я понимаю. Не то что твои кабачки.
Тамиле пришлось срочно выйти на балкон. Там она стояла среди кабачков, уткнувшись лицом в рукав, и смеялась беззвучно, так, что тряслись плечи. Кабачки лежали вокруг и молчали, как сообщники.
Банку Аким доел за два вечера. Вторую унёс на работу, и в бригаде её съели в обеденный перерыв прямо из банки, передавая вилку по кругу. Третью он поставил в холодильник на дверцу, на своё место, где раньше стояла только его горчица, и каждый вечер брал оттуда по три кубика к чаю. Он ходил по квартире довольный. Про столовую больше не вспоминал.
А в конце сентября позвонил его старый друг, с которым они сорок лет ездили на одну и ту же рыбалку на одну и ту же речку и ни разу ничего крупнее подлещика не поймали. Другу исполнялось шестьдесят пять, юбилей назначили на субботу у них дома, звали обоих.
— Ананасы возьмём, — сказал Аким, положив трубку.
— Зачем? — спросила Тамила слишком быстро. — Там стол будет. Они всегда на сорок человек готовят. Кому там наши банки.
— Возьмём, — сказал Аким твёрдо. — Там зять его будет. Повар.
У Тамилы внутри что-то тихо опустилось, как кабина лифта на нижний этаж.
Про зятя юбиляра знали все. Он работал поваром в ресторане в центре и считался человеком придирчивым. В гостях он нюхал салат, прежде чем положить его себе на тарелку. Про холодец мог сказать, что желатина многовато. Однажды на Новый год он попробовал селёдку под шубой у хозяйки дома, помолчал и спросил, какой майонез. Хозяйка потом месяц делала майонез сама.
— Пусть знает, — сказал Аким, — что не только у них в ресторанах умеют.
— Аким, может, лучше варенья возьмём? Малинового?
— Малиновое у всех, — отрезал Аким. — А ананасы у тебя одной.
Спорить дальше Тамила не стала. Любые слова сейчас звучали бы подозрительно.
В субботу в большой комнате у юбиляра стоял длинный стол из двух сдвинутых, под белой скатертью, и места за ним не хватало: двоюродные братья, соседи по даче, бывшие сослуживцы с завода, внуки под столом. Пахло пирогами, холодцом и духами. Тамила сидела ближе к краю, Аким рядом, а напротив, через стол, сидел зять юбиляра, сухой, аккуратный, в белой рубашке, и пробовал всё по чуть-чуть, с лицом экзаменатора.
После третьего тоста Аким встал. Достал из пакета банку. Поставил её в центр стола между холодцом и оливье, как кубок.
— Это, — сказал он громко, — моя жена закатала. Ананасы в сиропе. Сама.
Он открыл банку, крышка щёлкнула на всю комнату. Жена юбиляра принесла хрустальную вазочку, и Аким переложил туда кубики аккуратно, ложкой, чтобы не помять. Вазочка пошла по кругу.
— Ой, какие, — сказала двоюродная сестра юбиляра. — Прямо как из банки покупной. Даже лучше.
— Сладкие какие, — сказал сосед по даче. — И кислинка.
Внуки вылезли из-под стола и потребовали себе. Вазочка дошла до зятя. Он взял один кубик, повертел его на вилке, посмотрел на свет. Положил в рот. Жевал медленно, сосредоточенно. Взял второй. Положил вилку.
За столом как-то само собой стало тише.
— Тамила, — громко сказал он через весь стол. — Рецепт дадите? Где вы такие ананасы брали? Мне поставщик таких не возит.
Аким расправил плечи. Ответил он раньше жены.
— На рынке она взяла, — сказал он с гордостью. — Ящик! Уценённый! Мужик с «газели» сбрасывал, а она не растерялась.
Зять юбиляра посмотрел на Акима, потом на Тамилу. Подцепил на вилку третий кубик и поднял его над вазочкой.
— Ящик уценённых ананасов в сентябре, — сказал он задумчиво. — Бывает. Только ананас в банке волокнистый, его зубами тянешь. А тут ни одного волокна. И форму держит, края ровные. Я такой кубик у себя на кухне третий год добиться не могу, у меня всё разваливается в кашу. Тамила, что это?
Теперь на Тамилу смотрели все. Двоюродные братья, соседи по даче, внуки с липкими пальцами. Юбиляр с рюмкой. Жена юбиляра с ложкой над вазочкой. Аким смотрел на неё сбоку, и улыбка у него на лице начала медленно меняться.
Врать тут было бесполезно. Повар уже всё понял, это было видно по его глазам. Тамила положила вилку на край тарелки.
— Кабачок, — сказала она.
За столом стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Жена юбиляра опустила ложку обратно в вазочку.
— Какой кабачок? — спросил Аким.
— Твой, — сказала Тамила. — С балкона. Из третьего ряда, от сушилки.
Аким смотрел на неё. Потом на вазочку. Потом снова на неё. Было видно, как у него в голове, как в шахте лифта, одна за другой проезжают мимо кабины этажи.
— А драники? — спросил он.
— Пополам, — сказала Тамила. — Картошка была. Три штуки.
— А икра грибная?
— Грибы были. Твои. Горсть.
— А остальное?
— А остальное кабачок.
— А абрикосовый джем? — спросил Аким совсем тихо.
— Курага, — сказала Тамила. — Мелко-мелко.
Первым не выдержал юбиляр. Он поставил рюмку, потому что рука у него затряслась, и захохотал так, что закашлялся. Следом засмеялась его жена, за ней двоюродные братья, за ними соседи по даче, и через минуту хохотал весь стол, хотя половина гостей так и не поняла, при чём тут драники. Внуки смеялись просто потому, что смеются все. Аким сидел красный, как облепиха, и смотрел в вазочку.
А зять юбиляра не смеялся. Он подался вперёд через стол.
— Тройная заливка? — спросил он.
— Как огурцы, — кивнула Тамила. — Три раза сливаю и снова кипячу. Кабачок молодой, без семечек. И облепиха для цвета.
— Облепиха, — повторил он и хлопнул себя ладонью по лбу. — Облепиха! Я туда куркуму сыпал, и у меня вкус аптечный. А облепиха даёт и цвет, и кислоту. Тамила, вы понимаете, что вы сделали? Это на десерт в меню можно ставить. Дадите рецепт? Я запишу. Я вам банку свою за это отдам, у меня солёные грузди есть.
Он достал из кармана рубашки ручку и начал писать прямо на бумажной салфетке, переспрашивая: сколько сахара на литр, сколько минут, какой кислоты. Тамила диктовала. Двоюродная сестра юбиляра попросила продиктовать погромче, она тоже пишет. Жена юбиляра спросила, можно ли ей завтра заехать за двумя кабачками.
— Можно за двадцатью, — сказала Тамила.
И тогда Аким встал. Все снова замолчали, потому что с лица у него было непонятно, что он сейчас скажет. Он взял рюмку, посмотрел на жену сверху вниз.
— Я, товарищи, весь месяц думал, что жена мне ананасы покупает, — сказал Аким. — Нюхал, проверял. Как мотор. Ничего не нашёл. А она мне эти ананасы делала из моих же кабачков, которые я сам посадил втрое больше, чем надо.
Он помолчал.
— Тридцать шесть лет женат. Сегодня узнал, что у меня жена лифт, который сам себя чинит. За Тамилу.
Пили стоя. Зять юбиляра чокнулся с Тамилой отдельно и сказал, что если она когда-нибудь захочет подрабатывать, пусть звонит.
Дальше было то, что Тамила потом рассказывала в диспетчерской неделю. Когда гости начали расходиться, Аким вспомнил про багажник. Вышли во двор всей компанией, в темноте, под фонарём. Аким поднял крышку багажника. Там лежали кабачки, сложенные плотно, как дрова, штук тридцать, полосатые и светлые. Гости ахнули. Зять юбиляра взял восемь, сказал, что для ресторана. Остальные разобрали за пять минут, по три, по четыре, в пакеты, в сумки, один внук унёс кабачок на руках, как кота. Когда багажник опустел, «Лада» на глазах приподнялась на задних колёсах.
— О, — сказал Аким, глядя на машину. — Амортизаторы-то целые.
В понедельник утром водитель сорок второго маршрута пришёл в диспетчерскую за сорок минут до выезда, с пустой клетчатой сумкой и бумажкой в кармане.
— Тамила, — сказал он, глядя в сторону. — Говорят, у тебя кабачки ещё остались. Жена велела взять. И рецепт этих… ну, ты знаешь.
Механик вылез из ямы и встал за ним в очередь. Вечером в дверь позвонил сосед из квартиры напротив, и на этот раз он ничего не говорил про глазок, просто держал в руках пустую банку и улыбался виновато.
К октябрю на балконе у Лучининых не осталось ни одного кабачка. На дверце холодильника стояла банка «ананасов», и Аким по-прежнему брал из неё по три кубика к чаю. Нюхать перестал.
А в марте он пришёл с рынка, разложил на кухонном столе веером пакетики с семенами и посмотрел на жену.
Пакетиков было четыре.
— Заказы, — объяснил Аким. — Зять юбиляра просил. И сорок второй маршрут. И соседка с пятого.
— С запасом? — спросила Тамила.
— С запасом, — кивнул Аким.
Тамила посмотрела на пакетики, потом на подоконник, где стояли пустые банки, вымытые с осени, и дописала в список покупок на лето: «Сок ананасовый, коробок двадцать».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
