В субботу в половине десятого Нестор Ильич Будаев открыл ворота своего бокса, поставил на мокрый асфальт табуретку, на табуретку термос, а сам присел на корточки перед лужей и опустил в неё деревянную линейку.
— Сорок один миллиметр, — сказал он вслух. — В прошлую субботу было тридцать восемь.
Лужа лежала ровно посередине между двумя воротами, его зелёными и соседскими коричневыми. Осенью она натекала за одну ночь, зимой схватывалась льдом, весной стояла до майских. Пятнадцать лет Нестор Ильич мерил её глубину и записывал в тетрадку в клетку, на обложке которой аккуратным чертёжным почерком было выведено: «Лужа. Наблюдения».
Коричневые ворота распахнулись с таким лязгом, что с крыши соседнего бокса снялись голуби. Из гаража сначала вышла музыка, а уже за ней хозяин.
Радиоприёмник у Порфирия Бражникова висел на гвозде прямо над верстаком и работал всегда, даже когда Порфирий уезжал за хлебом. Песни семидесятых, прогноз погоды, реклама окон, снова песни. Слышно было до самой будки сторожа.
— Ильич! — закричал Порфирий через музыку. — Опять в мою лужу линейку макаешь? Ты её хоть протирай потом, она у тебя казённая.
— Лужа не твоя, — ответил Нестор Ильич, не поднимаясь с корточек. — Лужа общая. А уклон твой. Ты в двенадцатом году подсыпал перед своими воротами асфальтовую крошку, и с тех пор вода идёт ко мне. Сорок один миллиметр.
— Это не уклон, это рельеф местности, — сказал Порфирий и похлопал себя по животу. — Природа, Ильич. Против природы не попрёшь.
— Против нивелира тоже, — сказал Нестор Ильич.
Нивелир у него действительно был. Настоящий, с треногой, в деревянном ящике. Тридцать восемь лет Нестор Ильич отработал маркшейдером на руднике, мерил под землёй штреки и горизонты, и на проводах ему подарили этот прибор. Раз в год, в октябре, он выставлял треногу посреди проезда и снимал отметки у обоих ворот. Порфирий в такие дни выносил складной стул, садился рядом и комментировал, как футбол.
— Левее бери. Ещё левее. Вот, теперь у тебя вода сама в гору потекла.
Гаражный кооператив «Горняк» стоял на краю посёлка, за старой котельной: четыре ряда боксов, шлагбаум, сторожка, собака без имени, которую все звали просто Сторож. Боксы Нестора Ильича и Порфирия стояли рядом, сорок второй и сорок третий, и делили одну кирпичную стену. Стену клали ещё в восьмидесятые, когда кооператив только строился, клали её отец Порфирия и прежний хозяин сорок второго, и с тех пор никто не мог сказать точно, чья она.
Нестор Ильич считал, что общая, ровно пополам, по оси кладки.
Порфирий считал, что общая, но его половина немного шире.
Началось всё пятнадцать лет назад, когда Нестор Ильич купил сорок второй бокс у вдовы прежнего хозяина. В первую же неделю Порфирий повесил на свою сторону стены полку под банки с огурцами. Полку он вешал на длинные гвозди-двухсотки, которые нашлись у него в ведре, и три гвоздя вылезли на сторону Нестора Ильича, ровно над его верстаком, сантиметров на пять.
Нестор Ильич постучал в стену.
— Порфирий, у меня из стены торчат твои гвозди.
— Это не мои гвозди, — донеслось из-за стены. — Мои у меня. А у тебя торчат концы.
Концы Нестор Ильич загнул молотком. Порфирий решил, что полка падает, вбил ещё два гвоздя. Нестор Ильич загнул и эти. Так они и жили: Порфирий вешал, Нестор Ильич загибал, и к пятому году стена с его стороны напоминала спину ежа, которого аккуратно причесали.
Потом была лужа. Потом было радио. Потом был спор о сторожевой собаке: Порфирий кормил её колбасными обрезками с мясокомбината, где тридцать лет проработал экспедитором, а Нестор Ильич говорил, что от такой колбасы у собаки испортится характер, и подкармливал её гречкой. Собака ела и то и другое и любила обоих одинаково, чем, кажется, злила их больше всего.
Жёны в этой войне держали нейтралитет, но разный.
Мира Филатовна, жена Нестора Ильича, маленькая, седая, в очках на цепочке, считала, что мужу нужен противник, как часам нужна гиря.
— Без Порфирия ты бы за год заржавел, — говорила она. — Ты бы мне на кухне банки по высоте расставлял. Иди уже в гараж, воюй.
Анжела Рудольфовна, жена Порфирия, крупная, смешливая, с голосом, который перекрывал любое радио, смотрела на дело практичнее.
— Мой как от твоего вернётся, так полдня ходит довольный, — говорила она Мире Филатовне на рынке. — Рассказывает, как он Ильича уел. Я ему борщ, он мне про Ильича. Пусть уж лучше про Ильича, чем лежит.
Женщины здоровались, покупали творог у одной и той же бабушки и расходились. Между ними было, как сказала однажды Анжела Рудольфовна, «взаимное сочувствие».
В ту субботу, с лужей в сорок один миллиметр, Порфирий постоял над Нестором Ильичом, покачался с пятки на носок и вдруг сказал без всякой связи:
— У нас, Бражниковых, в роду все громкие. Мой дед Мартемьян, говорят, на ярмарке быка перекрикивал. А в Сосновом Броде, откуда наши, до сих пор говорят: если Бражник в одном конце села чихнул, в другом конце ему «будь здоров» кричат.
Нестор Ильич поднял голову.
Линейка так и осталась у него в руке, и с неё капало ему на ботинок.
— Откуда ваши? — переспросил он.
— Из Соснового Брода, — сказал Порфирий. — Село такое, в двухстах километрах. Ты не знаешь, ты городской. А что?
— Ничего, — сказал Нестор Ильич. — Так.
Он вытер линейку платком, налил себе чаю из термоса и долго пил его маленькими глотками, глядя куда-то в стену. Порфирий даже обиделся.
— Ты чего, Ильич? Я тебе про деда рассказываю, а ты в стену смотришь, как будто там трещина.
— Трещины нет, — сказал Нестор Ильич. — Я проверял.
Дело было в том, что Будаевы тоже были из Соснового Брода.
Родословной Нестор Ильич занимался третий год. Начал от скуки, первой пенсионной зимой, когда выяснилось, что маркшейдеру на пенсии мерить нечего, кроме лужи. Внук показал ему, что областной архив выложил в сеть сканы старых церковных книг, и Нестор Ильич пропал. Он сидел над ними по вечерам с лупой, разбирал выцветшие дьячковы завитушки и яти и на всё заводил карточки. Мира Филатовна носила ему чай прямо к компьютеру, иначе он забывал ужинать.
— Ну что там твои мёртвые души? — спрашивала она.
— Не мёртвые, а учтённые, — поправлял Нестор Ильич. — Мёртвые души это когда по бумагам есть, а на деле нет. А мои и по бумагам, и на деле.
Родословное дерево он рисовал, как привык рисовать шахту: по горизонтам. Верхний горизонт он сам, ниже отец, ниже дед, ниже прадед, и каждый уровень со своими отметками, датами и привязками. Бумаги подходящего размера в доме не нашлось, и он развернул на обороте рулон старых обоев, оставшихся от ремонта прихожей. Обои были в мелкий голубой цветочек. Нестор Ильич чертил на обороте, и на просвет сквозь прадедов проступали незабудки.
Свою прямую линию он довёл быстро. Отец, дед Аверьян, прадед Прокл. Прадед родился в Сосновом Броде в семьдесят втором году позапрошлого века, у крестьянина Сидора Агеева Будаева. Сидор и был прапрадедом, а дальше начиналась самая интересная работа, потому что у Сидора, как выяснилось, был младший брат.
Кондратий Агеев Будаев.
Брат этот вёл себя в документах беспокойно. В одной книге он Будаев. В другой, через несколько лет, дьячок записал его «Будаев, по-уличному Бражник». А в метрической книге за семьдесят четвёртый год, где крестили его сына, дьячок, видно, торопился, махнул рукой и написал: «у крестьянина Кондратия Агеева Бражника родился сын Евлампий». Дальше Евлампий и все его дети шли в книгах уже Бражниковыми, без всяких Будаевых.
Нестор Ильич выписал всё на карточки и долго смотрел на слово «Бражник».
Прозвища в деревнях давали не за красоту. Почему Бражник, догадаться было нетрудно. Нестор Ильич даже нашёл в другой книге, в описи волостного правления, одну строчку: Кондратий Будаев оштрафован на полтинник «за варение браги в неуказанное время». Строчку он показал Мире Филатовне, и Мира Филатовна смеялась до слёз.
— Ну вот, — сказала она. — Хоть один нормальный человек у тебя в роду. А то одни Сидоры да Проклы, все трезвые, как ты.
Фамилию «Бражников» Нестор Ильич, конечно, знал: она пятнадцать лет орала песни семидесятых за его стеной. Но мало ли кто в стране произошёл от браги. Нестор Ильич отложил карточку и полгода к ней не возвращался.
А потом Порфирий сказал: «Из Соснового Брода». И добавил деда Мартемьяна.
В понедельник Нестор Ильич сел за книги с таким лицом, с каким, по словам Миры Филатовны, он когда-то уходил в ночную смену на аварийный участок. Он искал Мартемьяна Бражникова. И нашёл его на третий вечер: Сосновый Брод, тысяча девятьсот пятый год, «у крестьянина Евлампия Кондратьева Бражникова и законной жены его Агриппины родился сын Мартемьян».
Евлампий Кондратьев.
Сын того самого Кондратия, который варил брагу в неуказанное время.
Нестор Ильич снял очки, протёр их, снова надел. Потом развернул рулон обоев на полу в большой комнате, придавил края утюгом и энциклопедией и пристроил сбоку от своего Сидора новую ветку. Кондратий, Евлампий, Мартемьян. Дальше должны были идти отец Порфирия и сам Порфирий, но этого в старых книгах не было. Это надо было узнавать у живых.
Мира Филатовна вошла в комнату, перешагнула через рулон и посмотрела на мужа, который стоял над обоями на коленях, как над картой месторождения.
— Ты чего такой? — спросила она.
— Мира, — сказал Нестор Ильич. — Как зовут отца Порфирия?
— Какого Порфирия? Твоего? Из гаража?
— Он не мой.
— Ну, ты так говоришь, как будто твой, — сказала Мира Филатовна. — Не знаю я, как его отца зовут. Порфирий Ерофеевич он. Значит, Ерофей. А тебе зачем?
Нестор Ильич не ответил. Он вписал на обоях карандашом «Ерофей?», с вопросительным знаком, потому что отчество ещё ничего не доказывало. Нужны были годы рождения, места, хоть одна привязка. Маркшейдер без привязки не ставит точку на план, даже если очень хочется.
В пятницу ночью выпал первый снег. В субботу утром Нестор Ильич пришёл к боксам раньше всех и долго стоял перед своими зелёными воротами. Краска на них облупилась ещё при прежнем хозяине, старый висячий замок прихватило инеем, а рядом в снегу лежало ржавое ведро Порфирия, которым тот каждую осень вычерпывал лужу. Вычерпывал, разумеется, в сторону сорок второго бокса. Нестор Ильич смотрел на это ведро и впервые за пятнадцать лет не знал, сердиться ему или нет.
Добывать привязки пришлось у самого Порфирия, и это оказалось сложнее, чем снимать отметки в затопленном штреке.
Часам к десяти он вернулся в гараж уже с термосом на двоих. Порфирий заметил это сразу. Он посмотрел на две чашки, на Нестора Ильича, снова на чашки и выключил радио. Впервые за пятнадцать лет коричневый бокс замолчал средь бела дня, и Сторож вылез из будки посмотреть, что случилось.
— Это что? — спросил Порфирий.
— Чай, — сказал Нестор Ильич. — С чабрецом.
— Ильич. Ты мне за пятнадцать лет воды из лужи не предложил. Говори прямо, ты что, стену продаёшь?
— Ничего я не продаю. Просто холодно.
Порфирий понюхал чай, отпил и сел на перевёрнутый ящик. Они помолчали. Лужа между ними подёрнулась ледком.
— А отец твой, — начал Нестор Ильич будто между прочим, — он тоже в Сосновом Броде родился?
— Батя? — Порфирий прищурился. — Ну, в Сосновом. Их потом всех в посёлок перевезли, когда рудник открыли. А что?
— Ничего. Так. А дед, Мартемьян, он какого года?
Порфирий медленно поставил чашку на ящик.
— Ильич, — сказал он. — Ты зачем про моего деда спрашиваешь? Ты мне порчу навести хочешь? Или ты из этих, которые квартиры у стариков отписывают?
— У тебя нет квартиры у стариков, — сказал Нестор Ильич. — У тебя есть полка с огурцами на моих гвоздях.
— На моих гвоздях!
— На твоих гвоздях, которые торчат у меня, — согласился Нестор Ильич. — Так какого года дед?
— Не помню, — сказал Порфирий из чистого упрямства и включил радио обратно.
Пришлось действовать через тыл. Вечером Нестор Ильич очень вежливо попросил Миру Филатовну узнать на рынке у Анжелы Рудольфовны, в каком году родился отец Порфирия и как звали его мать. Мира Филатовна посмотрела на мужа поверх очков.
— Нестор. Ты в своём уме? Я её спрошу, а она спросит, зачем.
— Скажи, что для кроссворда.
— Какого кроссворда? «Отец соседа по гаражу, шесть букв»?
— Ерофей, — машинально сказал Нестор Ильич. — Шесть букв. Подходит.
Мира Филатовна махнула рукой, но в четверг на рынке спросила. Анжела Рудольфовна оказалась женщиной прямой и ответила сразу: Ерофей Мартемьянович, с тридцать четвёртого года, Сосновый Брод, мать его звали Акулиной, была она из тех же мест, а сам он всю жизнь проработал на руднике крепильщиком. А потом Анжела Рудольфовна сложила руки на груди и спросила, зачем.
Мира Филатовна врать не умела. Поэтому сказала полуправду.
— Мой в архиве сидит, родню ищет. Говорит, там у него Бражниковы какие-то попались. Из Соснового Брода.
— Бражниковы? — переспросила Анжела Рудольфовна. — Наши?
— Да кто их разберёт, — сказала Мира Филатовна, взяла творог и ушла.
Мира Филатовна принесла домой Ерофея Мартемьяновича с тридцать четвёртого года, и Нестор Ильич вписал его на обои уже без вопросительного знака. Год, село, рудник, отчество сходились с метрической книгой пятого года. Привязка была. Точка ложилась на план.
Получалось так. Агей Будаев, крестьянин Соснового Брода. Его сыновья, Сидор и Кондратий. От Сидора шли Прокл, Аверьян, отец Нестора Ильича и сам Нестор Ильич. От Кондратия, по прозвищу Бражник, шли Евлампий, Мартемьян, Ерофей и Порфирий.
Нестор Ильич посчитал на пальцах, потом на калькуляторе, потом по справочнику, потому что не поверил ни пальцам, ни калькулятору.
Выходило, что они с Порфирием пятиюродные братья.
А Анжела Рудольфовна принесла домой совсем другое. Она отдала Порфирию творог и сказала с порога:
— Твой Ильич в архиве про Бражниковых копает.
Порфирий как раз ел борщ. Он положил ложку.
— Чего копает?
— Не знаю. Мира говорит, родню ищет. А сама глаза отводит. И про батю твоего спрашивала, какого года.
Порфирий отодвинул тарелку. Тридцать лет на мясокомбинате научили его одному: если кто-то вдруг начинает интересоваться твоими бумагами, значит, скоро будет ревизия. А тут ещё термос на двоих. А тут ещё «какого года дед».
— Анжела, — сказал Порфирий медленно. — Стену кто клал?
— Какую стену?
— Между нами и Ильичом. Батя клал. С прежним хозяином сорок второго. А бумаги на неё где? Бумаг нету. Вот он и копает. Найдёт, что прежний хозяин её на свои деньги клал, и всё. Полку снимай, огурцы в подвал.
— Ты сдурел, — сказала Анжела Рудольфовна. — Кому нужна твоя стена?
— Ильичу, — сказал Порфирий. — Он её пятнадцать лет нивелиром меряет. Ты думаешь, это просто так?
Наутро Порфирий полез на антресоли.
Тем временем Нестор Ильич поехал в областной центр. В сети было не всё: книги волостного правления хранились только в читальном зале, на бумаге, и выдавали их по заявке. Он выехал первым автобусом, с бутербродами и лупой, и просидел в читальном зале два дня. К концу второго девушка-архивистка за стойкой сама приносила ему описи, не дожидаясь бланка.
Он хотел найти только одно: когда братья Будаевы разделились. Когда братья в деревне расходились, сход записывал раздел в книгу приговоров. На второй день, ближе к закрытию, в книге приговоров сельского схода Соснового Брода за тысяча восемьсот семьдесят девятый год Нестор Ильич нашёл запись.
Он прочитал её один раз, сидя. Потом встал и прочитал ещё раз стоя, потому что сидя не помещалось.
«Крестьяне братья Сидор и Кондратий Агеевы Будаевы, не желая более жить в одном дворе по причине частых между собою споров, просят мир разделить отцовскую избу на две половины. Мир приговорил: избу разгородить капитальной стеною посередине, стену ту держать обоим братьям сообща и чинить сообща, а кто станет на стену чужое вешать, тому платить в мирскую казну пятиалтынный. Воду же от крыльца, где стоит лужа, отводить обоим одною канавою, а не друг на друга».
Девушка-архивистка подняла голову, потому что в читальном зале, где всегда было тихо, кто-то вдруг засмеялся. Смеялся пожилой мужчина в очках у окна. Смеялся беззвучно, трясясь всем телом и прижимая к лицу платок, а потом вытер глаза и спросил очень официальным голосом, сколько стоит заверенная архивная копия.
— Одна? — спросила девушка.
— Две, — сказал Нестор Ильич. — Мне две.
Копии пришли через три недели. Две одинаковые страницы, с печатью архива, со штампом «Копия верна» и подписью. Писарь позапрошлого века писал мелко и наклонно, с ятями и твёрдыми знаками на конце слов, и Нестор Ильич переписал для верности весь текст печатными буквами на отдельный лист.
А потом три вечера он не знал, что с этими копиями делать.
Как сказать Порфирию? Подойти у ворот и сообщить: «Здравствуй, брат»? Порфирий решит, что над ним издеваются. Позвать в гости? Они пятнадцать лет не были друг у друга дома. Написать письмо? Глупо писать письмо человеку, чью полку у себя на стене ты видишь каждый день.
— Подари, — сказала Мира Филатовна на третий вечер. — Ты же педант. Педанты дарят документы. Вставь в рамочку и подари.
Нестор Ильич купил две простые деревянные рамки, без стекла, чтобы не бликовало. Вставил в каждую по копии, а на обороте той, что для Порфирия, приклеил текст печатными буквами и своё дерево, перечерченное с обоев на ватман, с двумя линиями от Агея вниз, Сидоровой и Кондратьевой, которые сходились на одном листе через пять поколений, как две выработки, пробитые с разных сторон навстречу друг другу.
В субботу он положил рамку в синюю папку на завязках, сунул папку под мышку и пошёл к коричневым воротам.
Радио молчало. Это Нестор Ильич отметил сразу, ещё от шлагбаума. Сорок третий бокс был открыт настежь, на капоте Порфириевой машины лежало что-то разложенное, а сам Порфирий стоял в воротах, расставив ноги, как вратарь. Под мышкой у него тоже была папка. Картонная, серая, перевязанная бечёвкой, раза в три толще Несторовой.
— Ну, Ильич, — сказал Порфирий громко, на весь ряд. — Давай. Я тоже подготовился.
Нестор Ильич остановился у края лужи, которая с ночи опять подмёрзла.
— Ты к чему подготовился? — спросил он.
— А ты будто не знаешь, — сказал Порфирий и дёрнул бечёвку. — Вот. Квитанция на два поддона кирпича, восемьдесят седьмой год, Бражников Е. М., это батя. Вот расписка председателя, что стену клали вскладчину. А вот это, — он развернул веером пачку фотографий, — лужа. С двенадцатого года. Каждую осень снимал. Видишь, подписано: «Лужа, двенадцатый», «Лужа, пятнадцатый». Это тебе не тетрадка, это фотофиксация. Так что копай своё в архиве сколько хочешь, Ильич, а стену я не отдам.
Нестор Ильич посмотрел на фотографии. На всех была одна и та же лужа, одни и те же ворота, а на трёх, с краю, его собственная спина в кепке, наклонённая над линейкой.
— Хорошие снимки, — сказал он. — Резкие. Только я не про стену копал.
— А про что?
Нестор Ильич развязал свою папку и протянул рамку.
Порфирий взял её двумя руками, как берут чужого младенца, и стал читать вслух. Читал он громко, как всё, что делал, и спотыкался на ятях.
— «Крестьяне братья Сидор и Кондратий Агеевы Будаевы…» Будаевы, — повторил он и поднял глаза. — Это твои, что ли?
— Читай дальше.
— «…по причине частых между собою споров…» — Порфирий хмыкнул. — Ну, видно, твои. «…избу разгородить капитальной стеною посередине, стену ту держать обоим сообща и чинить сообща, а кто станет на стену чужое вешать…» — он замолчал, посмотрел на свою стену, на банки с огурцами, на гвоздь над верстаком, — «…тому платить в мирскую казну пятиалтынный». Ильич. Это что, про нас написали?
— Это написали в семьдесят девятом году позапрошлого века, — сказал Нестор Ильич. — Про Сидора, моего прапрадеда. И про его младшего брата Кондратия. Которого в селе звали Бражником.
Порфирий опустил рамку.
Нестор Ильич перевернул её и показал наклеенное сзади дерево. Две линии от Агея, Сидорова слева, Кондратьева справа. Прокл, Аверьян, отец, Нестор. Евлампий, Мартемьян, Ерофей, Порфирий. Пять поколений вниз, и внизу два имени на одном уровне, на одной отметке, как два бокса в одном ряду.
Порфирий долго водил по дереву толстым пальцем. Потом сказал совсем не громко:
— Батя всю жизнь говорил, что мы от браги. Все смеялись. Думали, шутит.
— Не шутил, — сказал Нестор Ильич. — Оштрафован на полтинник за варение браги в неуказанное время. Это тоже есть, могу показать.
— Полтинник, — повторил Порфирий. — Это ж деньги были.
— Были.
— Так мы с тобой, выходит, кто? Родня?
— Пятиюродные братья.
Порфирий подумал.
— Это как? Пять раз двоюродные?
— Примерно, — сказал Нестор Ильич. — Если по-простому, у нас один прапрапрадед. Агей. А у прапрадедов одна стена.
И тут Порфирий захохотал. Он хохотал так, что Сторож выбежал из будки и залаял, а из дальнего ряда выглянул председатель с лопатой. Порфирий хлопал себя по коленям, показывал то на рамку, то на стену, то на лужу и не мог выговорить ни слова. Нестор Ильич сначала стоял серьёзно, потом у него дрогнул ус, а потом и он засмеялся, тихо и неумело, как человек, который давно этого не делал при свидетелях.
— Пятиалтынный, — выдавил наконец Порфирий. — Ильич, я ж тебе за пятнадцать лет на все деньги навешал!
— Посчитаем, — сказал Нестор Ильич. — У меня всё записано.
Вторую рамку он повесил в тот же день у себя, на общую стену, над верстаком, между загнутыми гвоздями. А Порфирий долго ходил по своему боксу с рамкой в руках и примерялся. Потом снял с гвоздя радио, переставил его на полку, а на освободившийся гвоздь повесил копию из архива. Получилось, что две одинаковые страницы висят на одной стене спиной друг к другу, через кирпич, каждая в своём боксе.
— Гвоздь-то не двухсотку взял? — крикнул Нестор Ильич через стену.
— Старый, от радио! — крикнул Порфирий. — Он у тебя и так пятнадцать лет торчит. За один гвоздь два раза не платят.
В следующую субботу они вырыли канаву.
Нестор Ильич выставил нивелир и вбил колышки по отметкам. Порфирий принёс лом, лопату и своё ржавое ведро. Копали поперёк проезда, от обоих ворот сразу, к ливнёвке за последним боксом, одною канавою, а не друг на друга, как и велел мир. Мира Филатовна и Анжела Рудольфовна пришли к обеду каждая со своей кастрюлей и долго спорили у ворот, чей суп мужчины будут есть первым. Порфирий съел оба. Нестор Ильич съел оба и записал в тетрадку: «Лужа. Ноль миллиметров».
Радио, конечно, никуда не делось. По субботам оно по-прежнему поёт на весь ряд песни семидесятых. Только теперь, когда оно становится совсем невыносимым, Нестор Ильич стучит в общую стену три раза, и из-за стены доносится:
— Чего тебе, брат?
— Пятиюродный, — отвечает Нестор Ильич. — Сделай потише.
И Порфирий делает потише. На полделения. Родня всё-таки, но не близкая.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
