В диспетчерской шадринской автоколонны тридцать четыре года висел один и тот же календарь. Год на нём давно кончился, листы с месяцами кто-то оторвал, а картинка осталась: синяя вода, рыжая скала, над скалой облако, похожее на подушку. Внизу мелкими буквами: «Байкал. Мыс Хобой».
Евстафий Никанорович Сметанин смотрел на эту скалу перед каждым рейсом. Пока диспетчер ставила штамп в путевой лист, пока механик расписывался за тормоза, он стоял у стены с термосом и смотрел. Шадринск — Екатеринбург, Шадринск — Тюмень, Шадринск — Курган и обратно. Тридцать четыре года по одним и тем же трассам, с одними и теми же ямами, которые он знал наперечёт, как зубы во рту. А скала висела и ждала.
— Никанорыч, ты на неё молишься, что ли? — спрашивали молодые водители.
— Сверяюсь, — отвечал Сметанин и шёл заводить автобус.
В феврале ему исполнилось шестьдесят три. В марте он сдал последний путевой лист, получил от автоколонны часы с гравировкой и букет гвоздик, которые всю дорогу домой пахли бензином. Календарь он попросил себе. Диспетчер сняла его с гвоздя, сдула пыль и отдала без разговоров. Всё равно, сказала, никто, кроме тебя, на него не смотрит.
Дома Евстафий повесил календарь в гараже над верстаком. Агнесса Альбертовна, жена, сходила посмотреть, постояла и сказала:
— Красиво. Пыльно только.
И ушла на работу. Агнесса Альбертовна тридцать семь лет работала товароведом на книжном складе. Через её руки прошли, по её же подсчётам, полтора миллиона книг: учебники, детективы, кулинарные, «Сад и огород», энциклопедии в коробках по шесть штук. Она знала, сколько весит пачка карманных детективов и сколько пачка атласов автодорог. Она могла с порога сказать, где на складе недостача, просто по тому, как стоят поддоны. В доме у Сметаниных всё лежало, как на её складе: крупа по алфавиту, полотенца по цвету, квитанции в папке с подписанным корешком.
Летом Евстафий маялся. Подправил забор, перекрыл крышу на сарае, починил соседу мотоблок, хотя сосед не просил. В августе вымыл машину четыре раза за неделю. В сентябре сел на лавку у ворот и сидел так долго, что Агнесса Альбертовна вышла проверить, дышит ли.
— Ты чего?
— Думаю.
— Про что?
— Про Байкал, — сказал Евстафий.
Агнесса Альбертовна вздохнула и пошла в дом. Про Байкал она слышала тридцать восемь лет, ровно столько, сколько была замужем. Слышала, когда родилась дочь («вот подрастёт, и поедем»), когда купили «Москвич» («на нём только на Байкал»), когда «Москвич» продали («ну, на поезде тогда»). Байкал жил у них в доме, как старый кот, которого никто не кормит, а он всё равно не уходит.
В октябре Евстафий пришёл домой весёлый и с порога спросил:
— Агнесса, ты присядь.
— Я стою нормально.
— Нет, ты присядь. Я автобус купил.
Агнесса Альбертовна села.
Автобус был свой, родной, из той же автоколонны. Пригородный ПАЗ две тысячи шестого года, жёлтый, с облезлой полосой по борту и вмятиной на задней двери, про которую Евстафий знал всё: кто въехал, куда, в каком году. Автоколонна его списала, и купить его можно было по цене металлолома, если забрать самому и до конца месяца.
— Сколько? — спросила Агнесса Альбертовна.
— Девяносто.
— Тысяч?
— Ну не рублей же, Агнесса.
— Это окна, — сказала она тихо. — Это три окна. На кухню, в зал и в спальню. Мы на них с весны откладываем.
— Окна подождут. Им что, они деревянные, им не впервой.
— А мне?
Евстафий объяснил. Он объяснял долго, с карандашом и с обратной стороной квитанции за газ. Сиденья он снимет. Из сидений сделает кровать. Поставит печку, стол, полки. Утеплит. К маю будет дом. Настоящий дом на колёсах, как у иностранцев, только лучше, потому что ПАЗ можно починить кувалдой в любой деревне от Шадринска до Иркутска, а иностранный нельзя. И летом они поедут к Байкалу. Сами. Не на поезде, не с группой пенсионеров, а сами, куда захотят и когда захотят.
— Евстафий, — сказала Агнесса Альбертовна, когда он закончил. — Тебе шестьдесят три года.
— Знаю.
— Это три тысячи километров.
— Три двести. Я считал.
— Ты считал. А соседи что скажут, ты считал? Вся улица будет смотреть, как Сметанин на старости лет в автобусе живёт.
— Пусть смотрят. Бесплатно.
— И я в этом сарае не поеду, — сказала Агнесса Альбертовна. — Сразу тебе говорю, чтобы потом не было.
— Почему сарай-то?
— Потому что он жёлтый, ржавый и в нём сорок лет возили рассаду и бабок с вёдрами. Не поеду.
Евстафий спорить не стал. Он вообще редко спорил. Тридцать четыре года за рулём приучили его к простой вещи: пассажир может ругаться сколько угодно, а автобус всё равно идёт по расписанию.
Через неделю ПАЗ приехал к ним во двор своим ходом. Встал вдоль забора и занял ровно полдвора, от ворот до бочки с дождевой водой. Агнесса Альбертовна посмотрела на него из окна кухни, задёрнула занавеску и больше в тот вечер в ту сторону не смотрела.
Зимой двор Сметаниных стал похож на маленькую автобазу. Над ПАЗом Евстафий натянул брезент, к брезенту провёл из гаража переноску, и по вечерам автобус светился изнутри жёлтым, как аквариум. Соседи шли мимо медленнее обычного.
Первыми ушли сиденья. Их было двадцать два, двойные, обтянутые коричневым дерматином, и Евстафий откручивал их по одному, с кряхтеньем и с прибаутками, будто высаживал пассажиров на конечной. «Граждане, приехали. Освобождаем салон». Сиденья он сложил штабелем в сарае, и сарай после этого не закрывался до весны.
Четыре сиденья Евстафий оставил. Поставил их в хвосте попарно, лицом друг к другу, сверху положил щит из фанеры, на щит поролон, на поролон старый ватный матрас с дачи их дочери. Получилась кровать. Узкая, длиной ровно под его рост и шириной ровно под его плечи.
Агнесса Альбертовна пришла посмотреть в первый раз за всю зиму. Постояла в дверях, не поднимаясь на ступеньку, потрогала глазами матрас.
— Узкая, — сказала она.
— Так ты же не едешь.
— Не еду, — согласилась Агнесса Альбертовна. — Просто говорю, что узкая.
И ушла. Евстафий почесал затылок и долго смотрел ей вслед.
Печку он сварил из газового баллона. Красный пропановый баллон на пятьдесят литров, вентиль спилен, дверца вырезана болгаркой, ножки из уголка. Трубу вывел через люк в крыше, а люк обшил жестью от старой кастрюли. Когда он затопил её первый раз, в декабре, автобус наполнился дымом так, что из всех щелей повалило, как из бани, и соседка через дорогу, бывшая парикмахерша, выбежала на улицу в одном халате.
— Никанорыч! Горишь?
— Обживаюсь! — крикнул Евстафий из дыма.
Тягу он потом наладил. Печка оказалась злая: за двадцать минут нагревала салон так, что на стёклах таял иней и бежал ручьями вниз, к резиновым уплотнителям. Евстафий сидел в майке на перевёрнутом ведре и пил чай. На улице было минус двадцать восемь.
Стол он сделал из гладильной доски. Доску Агнесса Альбертовна давно собиралась выбросить, потому что она скрипела и складывалась сама по себе в самый неподходящий момент. Евстафий привинтил её к стене на петлях, и она перестала складываться совсем. Над столом он приладил полку, а вдоль полки пустил поручень, тот самый, хромированный, за который тридцать лет держались пассажиры, чтобы не упасть на повороте. Теперь на поручне висели полотенце, половник и связка сушёного укропа.
Занавесок не было. Окон в ПАЗе много, по семь с каждой стороны, и все голые, как в аквариуме. Евстафий полез на антресоли и нашёл там покрывало.
Покрывало было особенное. Плюшевое, бордовое, с оленями. Олени стояли на скале, задрав головы, а за ними садилось солнце. Им его подарили на свадьбу, тридцать восемь лет назад, и Агнесса Альбертовна все тридцать восемь лет берегла его «на дачу». Дачи у Сметаниных не было никогда.
Евстафий разрезал оленей на четырнадцать частей. Сам, большими ножницами, на полу в гараже, по меловой линии. Подшил края на старой швейной машинке, которая стрекотала, как сорока. Получилось ровно четырнадцать занавесок, и на каждой было хоть по одному оленю. На некоторых по половине. На одной олень остался без головы, но с солнцем.
Агнесса Альбертовна узнала об этом через неделю. Вечером она вышла выносить мусор, повернула голову к автобусу и замерла. Из каждого окна на неё смотрели её олени.
— Евстафий! — сказала она так, что брезент на крыше дрогнул.
— Чего?
— Ты оленей порезал.
— Так они на антресолях тридцать лет лежали. А тут хоть на свет поглядят.
— Это свадебное!
— Вот и пусть едет в свадебное путешествие, — сказал Евстафий. — Мы-то с тобой так и не съездили.
Агнесса Альбертовна открыла рот, закрыла, развернулась и ушла в дом. Мусор она так и не вынесла, пакет простоял у крыльца до утра.
Соседи советовали. Советовали все, с самого первого дня. Сосед справа, бывший электрик с элеватора, ходил вокруг ПАЗа, как покупатель вокруг коня на ярмарке, и говорил:
— Солнечную панель на крышу поставь. Будешь как космонавт.
Евстафий поставил. Панель купили на рынке, маленькую, и от неё работала одна лампочка и зарядка для телефона.
Соседка-парикмахерша советовала гирлянду. «Чтобы как у людей». Старик с угла, бывший пчеловод, каждый раз останавливался у ворот, опирался на палку и говорил одно и то же:
— Колёса на зиму в дом занеси. Резина мёрзнет.
— Так они ж на автобусе, — отвечал Евстафий.
— А ты сними.
Ещё приходил парень с соседней улицы, лет тридцати, снимал автобус на телефон для какого-то своего блога и спрашивал, будет ли душ. Душа не было. Был умывальник из пятилитровой канистры с краником и таз под ним.
Улица про автобус шутила, конечно. В магазине у Сметанина спрашивали, когда откроется маршрут и почём проезд. Электрик называл ПАЗ «филиалом автоколонны». Парикмахерша при Агнессе Альбертовне сказала как-то раз в очереди за хлебом: «Ваш-то на Байкал собрался, а вы, говорят, остаётесь? Правильно, я бы тоже не поехала». Агнесса Альбертовна ничего не ответила, взяла батон и пошла домой. А дома вдруг сказала мужу за ужином, глядя в тарелку:
— Ты печку свою закрепи. На ходу оторвётся.
— Закреплю.
— И трубу. Труба у тебя на одном хомуте.
— Ты откуда знаешь?
— Видно же, — сказала Агнесса Альбертовна. — Из окна кухни.
Одно место в салоне Евстафий так и не тронул. Справа, у второго окна от двери, стояло пассажирское сиденье, одинарное, то, что у пригородных ПАЗов называют «местом для пассажиров с детьми». Он его не открутил. Почистил, подтянул болты и застелил клетчатым пледом, красно-зелёным, шерстяным, из тех, что продают на вокзалах. На сиденье поставил эмалированную кружку, белую с синим ободком. Её любимую. Агнесса Альбертовна пила из этой кружки чай двадцать лет и всё собиралась отбить ей ручку случайно, чтобы наконец купить новую.
— А это кому? — спросил электрик, заглянув в окно.
— Пассажиру, — сказал Евстафий.
— Так пассажир же не едет.
— Место всё равно должно быть, — сказал Евстафий. — Порядок такой. Без пассажирского места автобус не автобус, а грузовик.
В апреле сошёл снег, и Евстафий снял брезент. Автобус под ним оказался почти красивым. Ржавчину на порогах он зачистил и закрасил ещё в ноябре, вмятину на задней двери выправил киянкой, жёлтую краску отмыл до блеска. Олени в окнах на солнце горели бордовым.
Надо было сделать пробный выезд. Евстафий объявил об этом за завтраком, как объявляют рейс.
— В субботу еду за хлебом.
— На автобусе? — уточнила Агнесса Альбертовна.
— На нём.
— Магазин в восьмистах метрах.
— Вот и проверим.
В субботу утром Агнесса Альбертовна вышла на крыльцо в пальто и с сумкой.
— Я с тобой.
— Ты же не едешь.
— Я не на Байкал, — сказала она. — Я прослежу, чтобы ты улицу не опозорил. Ещё не хватало, чтобы ты на перекрёстке заглох и все сбежались.
Она поднялась по ступенькам, на секунду задержалась в дверях, оглядела салон, оленей, печку, гладильную доску, поручень с половником. Потом прошла к сиденью с клетчатым пледом, переставила кружку на стол и села. Спину держала прямо, сумку поставила на колени, как в электричке.
Автобус завёлся с первого раза. Евстафий тронулся так мягко, что кружка на столе не шелохнулась, и выехал за ворота под взглядом трёх соседей, которые как-то все одновременно оказались у своих заборов.
До магазина доехали за четыре минуты. Встать оказалось негде. Вдоль тротуара машины стояли плотно, и единственное свободное место, длинное, расчерченное жёлтой разметкой, было остановкой городского автобуса номер три.
— Нельзя, — сказала Агнесса Альбертовна.
— Я на минуту, — сказал Евстафий и встал на остановку.
Дальше случилось то, чего ни один из них не ожидал. Тридцать четыре года руки у Евстафия делали одно и то же: остановился у павильона, открыл двери. И руки открыли двери. Сами. Пневматика зашипела, створки разъехались. На остановке стояли люди. Женщина с тележкой на колёсиках, студент в наушниках и старичок в кепке. Они посмотрели на жёлтый ПАЗ, на открытые двери и полезли внутрь.
— До рынка идёт? — спросила женщина с тележкой, затаскивая её на ступеньку.
— Идёт, — сказал Евстафий раньше, чем успел подумать. — Проходим, не стоим в дверях.
— Евстафий! — прошипела Агнесса Альбертовна.
Двери закрылись. Студент сел на кровать, потому что больше было некуда, и с интересом потрогал матрас. Женщина с тележкой встала у печки. Старичок в кепке огляделся, увидел оленей, увидел половник на поручне и подошёл к Агнессе Альбертовне.
— Женщина, вы кондуктор?
— Я жена, — сказала Агнесса Альбертовна.
Старичок подумал, кивнул и сказал:
— Сочувствую.
До рынка было два километра. Евстафий довёз всех. Остановился ровно у павильона, открыл двери, сказал «Рынок, конечная». Женщина с тележкой поблагодарила и спросила, ходит ли этот маршрут по воскресеньям. Студент сфотографировал оленей. Старичок, выходя, положил на приборную панель тридцать рублей тремя десятками. Евстафий хотел вернуть, но тот уже был на тротуаре и махнул рукой: «Не положено бесплатно. Порядок».
Когда двери закрылись, в автобусе стало очень тихо. Евстафий сидел, держа руки на руле, и смотрел прямо перед собой. Агнесса Альбертовна сидела на своём сиденье у окна. Плечи у неё мелко дрожали.
— Агнесса, — сказал Евстафий. — Ты чего? Ну, бывает. Ну, рефлекс.
Агнесса Альбертовна повернулась. Она смеялась. Смеялась так, как он не видел лет десять, беззвучно, со слезами, держась рукой за поручень.
— «Сочувствую», — выговорила она. — Евстафий, он мне сказал «сочувствую»!
Хлеб они купили на рынке. Домой поехали не по Комсомольской, а в объезд, по дороге вдоль реки, потому что так попросила Агнесса Альбертовна. Сказала, что на Комсомольской ямы. На Комсомольской ям не было, Евстафий знал это точно. Он ничего не сказал и поехал вдоль реки. Река была ещё мутная, с кусками льда у берега, на той стороне стояли голые тополя с грачиными гнёздами.
Дома, снимая пальто в прихожей, Агнесса Альбертовна сказала куда-то в сторону вешалки:
— Мягко идёт.
— Кто?
— Автобус твой. Я думала, трясти будет.
И ушла ставить чайник. Тридцать рублей так и остались лежать на приборной панели. Евстафий их не убирал. Ему казалось, что это неправильно, убирать первую выручку.
Отъезд он назначил на восемнадцатое мая, субботу. Всё было готово. Он заправился, поменял масло, купил новую запаску и две канистры. Положил в автобус удочку, термос, походный котелок и календарь с мысом Хобой, который снял со стены в гараже и прикрепил кнопками над кроватью. Посчитал: три двести до Иркутска, если не торопиться, то неделя. Ещё неделя там. Неделя назад. Дочери в Тюмень позвонил, та сказала: «Папа, ты только звони каждый вечер». Агнессе Альбертовне он ничего больше не говорил. Он ей всё сказал ещё в октябре.
В среду вечером она сама подошла к нему в гараже. Встала в дверях, скрестила руки.
— Никанорыч. Я не поеду.
— Я понял.
— Нет, ты послушай. Я не поеду в этом сарае. Мне шестьдесят лет. У меня склад, у меня в июне инвентаризация. У меня спина. У меня соседи. Окна у меня, в конце концов, на которые мы не поставили.
— Агнесса, я понял, — сказал Евстафий. — Я тебя не тяну. Я сам. Сколько можно уже его во сне видеть, этот Байкал.
Агнесса Альбертовна постояла ещё, посмотрела на календарь, который теперь висел в автобусе над кроватью и был виден через открытую дверь. Потом сказала: «Ну и езжай» и ушла в дом.
В пятницу он лёг рано, в девять. Как раньше перед дальним рейсом: на межгороде водитель обязан выспаться, это первое, чему его научили тридцать четыре года назад. Агнесса Альбертовна ещё возилась на кухне, гремела чем-то в кладовке, хлопала дверью в сарай. Он уснул под это хлопанье, как засыпал всю жизнь.
Проснулся сам, без будильника, ещё до света. Её половина кровати была пустой и холодной. Евстафий решил, что она уже на кухне. На кухне её не было. Чайник стоял холодный. Он накинул куртку и вышел во двор.
Автобус стоял вдоль забора, как всю зиму. Только из трубы на крыше шёл дым. Тонкий, светлый, ровный, пахнущий берёзой. Печку Евстафий в мае не топил ни разу.
Дверь была закрыта. Он потянул створку, она не подалась: закрыто изнутри, на ручку была накручена проволока. Евстафий подошёл к окну, к тому, где у оленя была голова, и заглянул в щель между занавеской и стеклом.
Кровати, которую он всю зиму собирал из сидений, в автобусе больше не было.
Евстафий постучал в стекло. Внутри что-то звякнуло, потом зашуршало, потом в двери долго раскручивали проволоку. Створки разъехались. На верхней ступеньке стояла Агнесса Альбертовна в его старом рабочем комбинезоне с закатанными рукавами. На щеке у неё была чёрная полоса, на руках солидол до локтей, а в правой руке гаечный ключ на семнадцать.
— Заходи, — сказала она. — Только ноги вытри, я пол мыла.
Евстафий поднялся и остановился.
Узкой кровати не было. Вместо неё через всю заднюю часть салона, от борта до борта, стояла широкая. Агнесса Альбертовна вытащила из сарая ещё четыре сиденья из того штабеля, что пролежал там всю зиму, и поставила их рядом с его четырьмя, в два ряда. Сверху легла дверь от старого шкафа, который двадцать лет стоял в сарае без дела, а на дверь двуспальный матрас из комнаты для гостей. Застелено было всё как дома: простыня, пододеяльник в мелкий цветочек, две подушки. Его и её.
Под кроватью стояли коробки. Ровно, корешками наружу, подписанные её почерком, крупно, складским маркером: «КРУПА», «ТЁПЛОЕ», «ЧАЙ, САХАР», «ИНСТРУМЕНТ», «ЕГО НОСКИ». Пять коробок одна к одной, ни щёлочки между ними. Евстафий понял, отчего вечером хлопала дверь в сарай.
Печка топилась. На ней стоял чайник и тихонько начинал петь. Олени висели на своих местах, все четырнадцать. Даже безголовый.
— Агнесса, — сказал Евстафий. — Ты что тут?
— Кровать переделала. Я тебе ещё зимой говорила, что узкая.
— Ты же не едешь.
— В сарае не еду, — сказала Агнесса Альбертовна и положила ключ на гладильную доску. — Я тебе это с октября говорю. А это уже не сарай. Это дом. Ты посмотри, тут занавески, тут постель, тут коробки подписаны. В сарае разве подписывают коробки?
Евстафий сел на край новой кровати. Кровать даже не скрипнула, дверь от шкафа была дубовая.
— Ты когда это всё?
— Ночью. Ты же как убитый спишь перед рейсом, тебя хоть выноси.
— Одна сиденья таскала?
— Евстафий, я тридцать семь лет на складе. Я коробки с энциклопедиями по шестнадцать килограммов одна таскаю. Сиденье легче энциклопедии, между прочим. Ноготь только сломала.
Она вытерла руки тряпкой, налила чаю в свою эмалированную кружку с синим ободком и во вторую, его, жестяную. Потом достала из коробки «ЧАЙ, САХАР» толстую книгу в мягкой обложке, с размокшим углом и складским штампом «СПИСАНО» на обрезе. «Атлас автомобильных дорог России». Раскрыла на столе.
— Вот твой Байкал, — сказала она и ткнула пальцем. — Страница пятьдесят вторая. Иркутск, Листвянка, Ольхон. Я посмотрела, туда ведёт паром, твой автобус влезет.
— Влезет, — сказал Евстафий.
— Хорошо. А теперь сюда смотри.
Она перевернула страницу. Потом ещё одну. Потом ещё. Красная линия трассы уходила за Байкал, дальше, через Читу, через какие-то посёлки, названия которых Евстафий никогда не слышал, через Хабаровск, вниз, вниз, до самого края, где карта кончалась синим.
— Владивосток, — сказала Агнесса Альбертовна. — Там дорога кончается. Дальше вода.
— Агнесса…
— Я в среду отпуск оформила. За два года, я его не брала, и ещё месяц за свой счёт. Восемьдесят девять дней. Инвентаризацию девочки без меня проведут, я им всё расписала. Ты сам говорил: до Байкала неделя. Что мне там три месяца делать? Оленей считать?
Евстафий смотрел на синий край карты. Потом на жену. Потом опять на карту.
— Агнесса, это ещё четыре тысячи километров.
— Три девятьсот. Я считала.
— Резина не выдержит.
— Запаску ты новую купил, я видела. А вторую я вчера на рынке взяла, она в сарае стоит. Поставишь.
— Нам за шестьдесят обоим!
— Вот именно, — сказала Агнесса Альбертовна. — В шестьдесят три ты к Байкалу едешь, а в шестьдесят четыре уже не поедешь, тебе спина не даст. Значит, надо сразу до конца.
— А соседи что скажут?
— Пусть смотрят. Бесплатно.
Евстафий открыл рот и закрыл. Это была его фраза. Октябрьская. Он вдруг понял, что все его зимние ответы она запомнила дословно, и теперь они вернулись к нему одним рейсом, по расписанию.
— А окна? — спросил он совсем тихо.
— Окна подождут, — сказала Агнесса Альбертовна. — Они деревянные, им не впервой.
Она встала, подошла к приборной панели и сгребла три десятирублёвые монеты, которые лежали там с апреля. Вернулась и вложила их мужу в ладонь, а его пальцы сама загнула сверху своими, в солидоле.
— Один до конечной, — сказала она. — Сдачи не надо.
— До какой конечной?
— До той, где дорога кончается. Ты водитель, тебе видней.
И села на своё место у окна, на клетчатый плед. Спину держала прямо, кружку на колене.
Выехали в субботу, в восемь. Электрик вышел к воротам в майке и помахал. Парикмахерша прибежала с термосом какого-то травяного чая «от укачивания» и спросила у Агнессы Альбертовны в окно:
— Вы же не ехали?!
— Я и сейчас в сарае не еду, — ответила Агнесса Альбертовна. — Я в доме еду.
Старик с угла постучал палкой по переднему колесу и сказал:
— Резина. Резину берегите.
Байкал они увидели двадцать девятого мая. Мыс Хобой на Ольхоне оказался точно таким, как на календаре: рыжая скала, синяя вода. Только облака-подушки над ним не было, было просто небо. Евстафий стоял на краю долго, сверялся. Агнесса Альбертовна стояла рядом в его куртке поверх своей, потому что ветер с Байкала дул ледяной даже в конце мая. Потом она достала из кармана свою складскую тетрадку в клетку, послюнила карандаш и что-то записала.
— Что пишешь? — спросил Евстафий.
— Приход, — сказала она. — Байкал, одна штука. Принят без недостачи.
Закрыла тетрадку и пошла к автобусу.
— Агнесса! — крикнул Евстафий ей в спину. — А обратно?
Агнесса Альбертовна обернулась на ступеньке, придерживая дверь, и показала рукой на восток, туда, где за водой стояли синие горы.
— Обратно потом, — сказала она. — Конечная, Никанорыч, вон там.
Календарь с мысом Хобой и сейчас висит над их кроватью из восьми сидений. Рядом с ним Агнесса Альбертовна прикрепила кнопками второй лист, пока пустой. Под следующую картинку.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
