Её звали Элеонора Фейган. Имя, под которым её узнал весь мир, она собрала из двух чужих.
Родилась 7 апреля 1915 года в Филадельфии, росла в Балтиморе. Девочкой мыла мраморные ступени соседских домов и полы на чужих кухнях. Платили мелочью, работа была на день, иногда на полдня.
Имя себе она придумала, когда начала выходить на сцену. «Билли» взяла у актрисы немого кино Билли Дав, которой восхищалась издалека, как восхищаются афишей. Фамилию взяла отцовскую: Кларенс Холидей играл на гитаре и банджо в оркестре Флетчера Хендерсона.
Сначала подписывалась Halliday, как у отца значилось в документах. Потом переправила на Holiday, как он значился на афишах. Разница в одну букву, но именно в этом варианте фамилия и осталась в истории музыки.
К концу двадцатых она уже пела в клубах Гарлема. С 1929-го по 1931-й выступала вместе с тенор-саксофонистом Кеннетом Холланом. Площадки были крошечные: Grey Dawn, Pod’s and Jerry’s на 133-й улице.
Платили за вечер. Публика сидела вплотную, столики почти упирались в сцену. Микрофона часто не было вовсе, и голос приходилось вести поверх разговоров, смеха и звона посуды. Многие певицы в таких залах брали громкостью. Она пошла другим путём и стала петь тише зала, заставляя слушать.
В 1934 году в доме её матери снял комнату ещё один саксофонист, Лестер Янг. Они подружились так, как дружат люди, которые слышат музыку одинаково: он вёл за ней фразу, она отвечала.
Он стал звать её Lady Day. Она его — Prez, сокращённо от «президента». Прозвища прижились в оркестрах, потом на пластинках, потом в книгах. Её и сегодня называют именно так.
Оставался ещё один опознавательный знак, по которому её узнавали с последнего ряда: белый цветок в волосах над ухом. Гардения.
Откуда он взялся, точно не знает никто, а музыканты рассказывали так. Перед выступлением она обожгла волосы горячими щипцами, до выхода оставались минуты, прятать подпалину было нечем. Она выбежала в фойе, взяла у цветочницы цветок и заколола им причёску. Публика решила, что так и было задумано. С того вечера гардения ездила с ней по гастролям как часть костюма.
Двадцать седьмого марта 1948 года она вернулась на сцену после долгого перерыва. Не в клуб на 133-й улице, а в Карнеги-холл, и зал был полон.
В гримёрку прислали коробку гардений. Она приколола их к волосам, как делала сотни раз, и не заметила, что внутри осталась шляпная булавка. Булавка вошла в кожу.
Кровь она увидела уже во время выступления. Номер не остановила, песню довела до конца.
Об этом вечере писали как о триумфальном возвращении. Про булавку знали только те, кто стоял за кулисами.
Цветок так и остался с ней навсегда: на снимках, на обложках, в описаниях очевидцев. Случайная затычка для подпалённой пряди превратилась в знак, который узнают спустя восемьдесят лет.
А начиналось всё с девочки из Балтимора, которая мыла соседям ступени и собрала себе имя из чужого имени и чужой фамилии.
