Мастерскую закрывали в среду.
Дом на Совхозной шёл под реконструкцию, подвал освобождали к первому числу, и Виктор Семёнович третью неделю разбирал то, что накопилось за тридцать один год работы.
Ящик с невыкупленными заказами он оставил напоследок.
Там лежали восемь свёртков. Семь он помнил смутно: чьи-то будильники, чей-то «Луч» с разбитым стеклом, дамские часики, за которыми не пришли ещё в двухтысячных.
Восьмой он помнил очень хорошо.
Мужской «Полёт» на потёртом кожаном ремешке. Квитанция от четырнадцатого марта две тысячи четырнадцатого года, фамилия Ерохин. Работа сделана. Оплачена наполовину, вторая половина при получении.
За двенадцать лет никто не пришёл.
Почему он не выбросил эти часы, Виктор Семёнович не смог бы объяснить и себе. Раз в год он доставал их, подводил, давал походить сутки и убирал обратно. Чтобы механизм не встал. Хорошая вещь не должна стоять.
В среду, в половине шестого, он уже отвинчивал вывеску, когда дверь за спиной открылась.
Вошла женщина лет шестидесяти, в сером плаще, с мокрыми от дождя плечами. В руке она держала бумажку, сложенную вчетверо. По сгибам было видно, что её разворачивали много раз.
— Скажите, — сказала она, — а по такой квитанции ещё что-нибудь можно?
Виктор Семёнович взял бумажку, развернул и посмотрел.
Четырнадцатое марта. Две тысячи четырнадцатый. Ерохин.
Он ничего не сказал, ушёл в подсобку и вынес свёрток.
Женщина смотрела на часы и не брала их.
— Виктор Семёнович, — прочитала она на бейдже, оставшемся с тех времён, когда в мастерской работали трое. — Виктор Семёнович, откройте, пожалуйста, заднюю крышку.
— Зачем?
— Он туда что-то просил положить.
Мастер положил часы на мат, взял отвёртку и снял крышку.
Внутри, сложенный вчетверо и вжатый в изгиб корпуса, лежал крохотный листок папиросной бумаги.
Он развернул его пинцетом.
Три слова, написанные шариковой ручкой, очень мелко и очень старательно, как пишут люди, которым письмо даётся с трудом.
«Лене. Прости. Спасибо».
Женщина взяла листок и держала его на ладони, не читая. Она и так знала.
— Мы поругались в феврале, — сказала она наконец. — Крепко. Он ушёл к брату жить. А мне сказал, что часы в починке и он их заберёт, когда я перестану дурить.
Она замолчала и посмотрела в окно, на ноги прохожих, идущие мимо подвального окошка.
— Он умер двадцать первого марта. На работе. Сердце.
Виктор Семёнович не сказал ничего. За тридцать один год он усвоил, что в такие минуты говорить нельзя.
— Я про часы вспомнила только через год, — продолжала она. — А квитанцию нашла в его куртке ещё через два. И всё думала: ну какие часы, кому они нужны, двенадцать лет прошло, мастерской, наверное, и нет давно.
Она подняла глаза.
— А сегодня иду мимо, а вы вывеску снимаете.
Мастер повертел в руках отвёртку и положил её на мат.
— Заказ был не на ремонт, — сказал он. — То есть и на ремонт тоже, там втулка была разбита. Но главное он просил другое. Просил открыть крышку, положить бумажку и закрыть обратно. Сказал, отдам вместе с часами, когда помиримся.
— И вы двенадцать лет…
— Я их подводил, — перебил Виктор Семёнович. — Раз в год. Чтоб не встали.
Женщина застегнула часы на запястье поверх рукава плаща. Ремешок был мужской, длинный, и болтался.
— Сколько я вам должна? — спросила она. — Там половина оплачена.
— Ничего, — сказал мастер. — Мастерской больше нет. Кому вы будете должны?
Она дошла до двери, взялась за ручку и обернулась.
— А если бы я сегодня не пошла этой улицей?
Виктор Семёнович пожал плечами.
— Ну значит, я бы завтра увёз их домой, — сказал он. — И подводил бы дальше.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
