Дочь три года оплачивала матери такси на кладбище. Возил её водитель совсем не туда.
Нине Петровне было семьдесят восемь, и после операции на колене автобусы для неё кончились.
Дочь, Лена, решила вопрос по-городскому: договорилась с диспетчерской, что каждую вторую субботу машина забирает мать от подъезда, ждёт сорок минут у ворот и везёт обратно. Счёт приходил раз в месяц, одной суммой, и Лена его даже не разглядывала.
Три года всё шло ровно.
Мать возвращалась с пустой сумкой, снимала куртку в прихожей и говорила примерно одно и то же:
— Прибралась. Скамейку покрасили, теперь хорошо.
Иногда добавляла про соседнюю ограду, где всё заросло, и про то, что у людей совести нет.
В апреле у Лены сорвалась командировка. Освободился целый день, и она поехала к матери без звонка — просто так, с пирогом.
Мать открыла дверь уже в куртке. В коридоре стояло ведро, из кармана торчали садовые ножницы.
— Мам, я тебя отвезу.
— Не надо, — ответила мать слишком быстро. — Машина заказана.
— Отменим. Я всё равно свободна.
Нина Петровна посмотрела на дочь, потом на ведро, потом опять на дочь.
— Лен, поезжай домой, — сказала она тихо. — Я тебя очень прошу.
Вот тут Лена и почувствовала, что дело не в колене и не в ведре.
Она вышла первой, отпустила такси, дождалась мать у машины и всю дорогу молчала — потому что мать тоже молчала, отвернувшись к окну.
На кладбище они прошли к отцовской ограде.
Всё было так, как рассказывала мать: скамейка покрашена, песок ровный, в стакане свежие цветы. Мать протёрла табличку тряпкой, поменяла воду, постояла.
Двадцать минут. Ножницы из кармана она так и не достала.
— Ну что, домой? — спросила Лена.
— Нет, — сказала мать. — Теперь поедем туда, куда я на самом деле езжу.
Ехать оказалось недалеко — четыре километра, через переезд, на старое кладбище у оврага.
Там мать пошла вперёд уверенно, не глядя по сторонам: свернула налево, потом ещё раз, мимо часовни, в дальний угол, где оградки маленькие и низкие.
Она остановилась у одной такой.
Оградка была выкрашена свежей голубой краской. Внутри — крохотный холмик, скамейка на две ладони и жестяная табличка.
Лена наклонилась и прочитала: «Алексей. 1974 — 1974».
— Это твой брат, — сказала Нина Петровна.
Лена выпрямилась.
— У меня нет брата.
— У тебя был брат, — поправила мать. — Одиннадцать дней.
Она села на скамейку, положила ножницы рядом и начала обрывать сухую траву у ограды — привычно, ровно, как делает человек, который занимается этим полжизни.
— Тебе было четыре года, — сказала она, не поднимая головы. — Отец решил не говорить. Сказал: зачем ребёнку такое, вырастет — сама поймёт. А потом как-то не сложилось сказать. Год, два, десять. Я ездила сюда одна.
— Сорок пять лет?
— Сорок пять лет, — согласилась мать.
Она объяснила и про такси.
Водитель, Сергей, знал всё с самого начала. Первый раз она попросила его подождать не у главных ворот, а на дороге у оврага, и он спросил только одно: успеет ли она за сорок минут. С тех пор он привозил её сюда, ждал в машине и никогда ничего не рассказывал.
— Я боялась, что ты счета посмотришь и спросишь, — сказала Нина Петровна. — А ты не спрашивала. Значит, и говорить не надо.
Лена стояла и смотрела на голубую оградку.
Она вспомнила, как в детстве спрашивала, почему у мамы в шкатулке лежит маленькая распашонка, и как мать отвечала: «Твоя была».
— Мам, — сказала она наконец. — Ты ножницы дай, я с той стороны обстригу. Тебе с коленом не наклониться.
Обратно они ехали вдвоём.
Теперь такси приезжает раз в две недели по-прежнему, только адресов в заказе два. И ждать сорок минут больше не нужно: Лена берёт выходной и едет сама.
А Сергей, когда узнал, что тайны больше нет, сказал одну фразу — и потом сам себе удивился, что сказал:
— Ну и слава богу. Тяжело было каждый раз мимо главных ворот проезжать и молчать.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
