Дочь разбирала шкаф матери и нашла сорок школьных дневников. Все — с чужими фамилиями.
Тамару Николаевну перевозили к дочери в феврале. Восемьдесят один год, две операции подряд, одной в квартире оставаться уже нельзя.
Ирина приехала разбирать вещи.
Шкаф в маленькой комнате не открывали, наверное, лет пятнадцать. На верхней полке, за стопкой постельного белья, стояла картонная коробка из-под обуви, перевязанная бельевой резинкой.
В коробке лежали школьные дневники.
Старые, в дерматиновых обложках, с промокашками и расписанием, вписанным от руки.
Ирина открыла первый.
«Соколов Виктор, 7 „Б“».
Второй. «Гуреева Люда, 6 „А“».
Третий, четвёртый, десятый — все чужие. Всего в коробке их оказалось сорок штук.
Мать сорок два года проработала учительницей русского и литературы в одной и той же школе на окраине.
Но дневники учителям не отдают. Дневник — вещь домашняя: он живёт у ребёнка в портфеле, а после школы отправляется в мусор вместе с тетрадками.
Ирина стала листать внимательнее.
Оценки, замечания, расписание — всё как положено.
А внизу каждой недели, в графе «подпись родителей», стояла одна и та же аккуратная подпись.
Материнская.
Сорок дневников. Разные годы, с семидесятых по двухтысячные. И везде за родителей расписывалась она.
Вечером Ирина приехала в больницу с коробкой.
Тамара Николаевна посмотрела на неё, потом на дневники и сказала:
— Ты бы ещё в подпол залезла.
— Мам. Объясни.
Мать объяснила — коротко, как объясняют вещи, которые для них самих очевидны.
В её классах всегда были дети, у которых дома дневник смотреть было некому.
У кого-то родители работали в две смены и приходили за полночь. У кого-то мать пила. У кого-то отец сидел, а бабушка не умела читать. У кого-то была семья, где ребёнка просто не замечали.
По правилам такой дневник каждую неделю оставался без подписи, и это тянуло за собой всю цепочку: замечание, вызов родителей, разговор у директора, ярлык «неблагополучный».
Тамара Николаевна придумала простое.
Она забирала дневник в пятницу, уносила домой, просматривала за выходные и расписывалась сама.
— Я его не подделывала, — сказала она дочери. — Я его подписывала. Как человек, который за этого ребёнка отвечает.
Дневник она возвращала в понедельник. И заодно знала про этих детей всё: где они отстают, что не сделали, кому надо остаться после уроков.
Дневники она забирала себе только в одном случае: если ребёнок доходил до выпускного.
Это была её личная бухгалтерия. Не грамоты, не благодарности от районо — вот эта коробка.
Ирина листала и считала.
Сорок фамилий за сорок два года.
— А почему ты никогда не рассказывала?
Мать пожала плечами:
— А что тут рассказывать. Работа такая.
Через три дня в палату зашёл врач — заведующий отделением, немолодой, седой, в очках.
Он посмотрел карту, поздоровался и представился по фамилии.
Соколов.
Ирина подняла голову. Эту фамилию она уже знала наизусть — она стояла на первом дневнике сверху.
Тот самый Витя Соколов, семь «Б», у которого в графе «подпись родителей» сорок пять лет назад стояла подпись классной руководительницы.
Он ничего не сказал при обходе. Только вечером зашёл ещё раз, уже без халата, сел на край кровати и просидел там час.
Из разговора Ирина узнала подробность, которой в дневнике не было: мать после уроков водила его домой к себе и кормила ужином, потому что дома у него в тот год кормить было некому.
Сейчас Тамара Николаевна живёт у дочери.
Коробку она попросила поставить в новой комнате на видное место — на полку, где обычно держат фотографии.
Иногда достаёт какой-нибудь дневник и перечитывает.
— Вот эта, — говорит она, — Люда Гуреева. Тройки одни. Зато человек хороший вышел.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
