Георгий Кривошеин держал вилку с куском селёдки на полпути ко рту и смотрел на жену так, будто она только что объявила, что уходит в монастырь.
— Повтори, — сказал он.
— Прыжок с парашютом, — прочитала Стелла с открытки ещё раз, медленно, по слогам, как читала на работе чужие сметы. — В тандеме с инструктором. Высота три тысячи метров. Свободное падение около сорока секунд. Действителен до тридцать первого октября.
За столом стало тихо. Даже телевизор в соседней комнате, где шёл концерт, как будто сделал паузу.
Стелле Кривошеиной в тот вечер исполнилось шестьдесят. Тридцать пять лет она проработала в планово-экономическом отделе городского водоканала и всю жизнь всё считала. Сколько стоит кубометр воды в июле и сколько в феврале. Сколько уйдёт на новые трубы под Заречной улицей. Сколько надо отложить с каждой зарплаты, чтобы через три года поменять холодильник. Она никогда не брала кредитов, никогда не играла в лотерею и даже на юбилей заказала не ресторан, а пирог с капустой из пекарни на углу, потому что посчитала: так выходит втрое дешевле, а капусты больше.
И вот дочь, Лана, приехала на выходные из Петербурга и протянула ей конверт.
— Мам, ты же всегда говорила, что хотела бы полетать, — сказала Лана и улыбнулась так, как улыбалась в семь лет, когда дарила отцу открытки из пластилина.
— Когда это я говорила? — спросила Стелла.
— Всегда! — Лана даже руками развела. — Мы на Кипр летели, ты в иллюминатор полчаса смотрела. В парке, когда мне было десять, дельтаплан над рекой кружил, ты остановилась и говорила: «Вот бы так». И ещё на даче, когда аист пролетал.
— Аист — это другое, — возразил Георгий.
— Почему другое?
— У аиста крылья. А у мамы нет крыльев. У мамы есть папка с квитанциями и абонемент в бассейн.
Георгию было шестьдесят три. Тридцать лет он водил по реке буксир, толкал баржи с песком и щебнем, швартовался в любую погоду и голосом перекрывал дизель. На реке его знали все, от грузчиков на пристани до диспетчеров шлюза. Когда он говорил по рации, капитаны встречных судов убавляли громкость.
— Стелла, — сказал он теперь, уже без рации, но на всю кухню. — Ты никуда не прыгаешь.
Вот тут, пожалуй, и была ошибка. Если бы он промолчал, Стелла, скорее всего, вежливо поблагодарила бы дочь, убрала сертификат в комод под стопку квитанций, а в конце октября с сожалением сказала бы: «Ой, погода не та. Ну ничего, деньги ведь уже ушли». И всё. Она бы сама себе так и сказала, она это уже почти придумала.
Но Георгий сказал «никуда не прыгаешь». Таким тоном, каким он говорил матросу, что на корму в шторм не выходят.
Стелла положила открытку на стол, аккуратно, рядом с тарелкой.
— Это мой подарок, — сказала она ровным голосом. — Мне его подарили. Мне шестьдесят лет, Георгий. Я сама решу.
— Мама, — осторожно начала Лана, которая вдруг почувствовала, что разговор свернул не туда. — Если ты не хочешь…
— Я хочу, — ответила Стелла. — Я прыгну.
И отрезала себе кусок пирога. Самый большой, с краю, где больше всего капусты.
Георгий опустил вилку с селёдкой на тарелку и больше в тот вечер ничего не ел.
Ночью Стелла долго не могла заснуть. Лежала на спине и смотрела в потолок, по которому иногда пробегал свет фар с улицы. Три тысячи метров. Это сколько этажей? Если этаж три метра, то тысяча этажей. Она такую цифру даже в отчётах видела редко, разве что в рублях. Сорок секунд свободного падения. Она мысленно досчитала до сорока, медленно, как в детстве перед прятками. Получилось долго. Очень долго. На тридцать второй секунде у неё вспотели ладони.
Рядом не спал Георгий. Она это слышала по дыханию. Когда он спал, он храпел, как его буксир на холостом ходу, а сейчас дышал тихо и неровно.
— Стелла, — сказал он в темноту.
— Я не передумаю, — сказала она, не поворачиваясь.
— Я ещё ничего не сказал.
— Ты сейчас скажешь, что я старая и что у меня колени.
— Я хотел сказать, что ты неправильно считаешь. Если этаж два семьдесят, то этажей больше тысячи.
Стелла повернулась к нему.
— Откуда ты знаешь, что я считала этажи?
— Ты губами шевелишь, когда считаешь, — сказал Георгий. — Тридцать восемь лет шевелишь.
Утром Лана уехала на вокзал, обняв обоих сразу и попросив «только не ссорьтесь». А Георгий в тот же вечер сел за компьютер, который до этого включал только для того, чтобы смотреть прогноз уровня воды на реке, и пропал.
Он читал форумы до двух часов ночи. Через неделю он знал слова, которые Стелла не слышала никогда в жизни: «подвесная система», «стабилизирующий купол», «запасной парашют», «страхующий прибор», «разгерметизация» (последнее, правда, оказалось из форума про подводников, и он вычеркнул). Он завёл отдельную тетрадь в клетку, ту самую, в которой раньше записывал, сколько солярки ушло на рейс, и выписывал туда всё подряд. Стелла заглянула однажды через плечо и увидела страницу, разделённую на две колонки. В левой стояло «Что может пойти не так». В правой «Что они на это говорят». Правая колонка была заметно длиннее, и Георгия это, судя по лицу, злило.
Потом он начал звонить.
Аэроклуб был в сорока километрах от города, гражданский, спортивный, при старом аэродроме, где когда-то сеяли с воздуха поля. На сайте висели фотографии улыбающихся людей в шлемах и расписание: прыжки по субботам и воскресеньям, при хорошей погоде.
В первый раз Георгий спросил, сколько лет инструктору.
Во второй раз он спросил, сколько у инструктора прыжков.
В третий раз девушка, которая принимала заявки, сама соединила его с инструктором, потому что больше не знала, что отвечать.
Инструктор оказался человеком спокойным, с голосом таким ровным, будто он не разговаривал, а зачитывал прогноз погоды на завтра.
— Слушаю вас, — сказал он.
— Кривошеин, — представился Георгий. — Муж. Стелла Кривошеина у вас по сертификату. Вы с ней прыгать будете?
— Если по графику совпадём, то я.
— А стропы у вас какие?
Инструктор помолчал.
— Хорошие, — сказал он.
— Хорошие это сколько? На разрыв сколько держат?
Стелла в этот момент стояла в коридоре с тряпкой для пыли и слушала, как её муж, капитан речного буксира, сорок минут выясняет у незнакомого человека, из чего сделаны стропы, кто укладывает парашют, кто проверяет того, кто укладывает, сколько раз в год меняют запасной купол и что инструктор ел сегодня на завтрак.
— А это вам зачем? — спросил инструктор про завтрак.
— Затем, что у меня на буксире помощник после жирного становится сонный, — объяснил Георгий. — А мне жена дороже баржи.
На том конце провода, кажется, засмеялись. Но ответили: овсянку.
Георгий записал в тетрадь «овсянка» и поставил галочку.
Звонить он стал через день. Потом каждый день. Инструктор, надо отдать ему должное, ни разу не бросил трубку. Он объяснял про страхующий прибор, который раскрывает купол сам, если человек вдруг ничего не сделал. Объяснял, что в тандеме парашют раскрывает не пассажир, а он. Что прыгает он уже двадцать два года и что пассажир у него в эти выходные будет четырёхтысячный с чем-то. Что в октябре дни бывают лучшие за весь сезон, воздух тихий, видно далеко.
— А если ветер? — спрашивал Георгий.
— Если ветер, не прыгаем, — отвечал инструктор. — Сидим, пьём чай, ждём.
— Сколько ждёте?
— Сколько надо.
Георгий записывал «сколько надо» и смотрел на эти слова с подозрением.
На десятый день он решил действовать по-другому. В субботу утром он надел свой выходной пиджак, тот, в котором ездил в управление пароходства получать грамоты, положил во внутренний карман конверт с деньгами и поехал на аэродром сам. Стелле сказал, что едет на пристань, что-то с двигателем.
Вернулся он к обеду. Молча повесил пиджак на плечики, молча прошёл на кухню и долго пил воду из-под крана.
— Ну что с двигателем? — спросила Стелла.
— Не взяли, — ответил Георгий.
— Кто не взял?
Он понял, что проговорился, и махнул рукой.
— Сертификат именной. Вернуть может только тот, кто купил. Я им говорю, давайте я вам заплачу вдвое, только вычеркните её из списка. А девушка мне: «Мы не продаём отказы, мы продаём прыжки». Я, говорит, такого ещё не слышала.
Стелла села напротив него. Посмотрела на мужа долго, внимательно, как смотрела на годовой баланс, который не сходился на три копейки.
— Георгий, ты меня выкупить хотел?
— Не тебя, — буркнул он. — Бумажку.
Вечером он позвонил Лане. Стелла слышала только его половину разговора, и этого хватило.
— Лана, верни им деньги… Нет, я тебе отдам. Я тебе вдвое отдам… Как это мамин? Ну мамин, конечно. А мамин муж кто?.. Ну и что, что не мне… Лана! Лана, ты слушаешь?.. Сама ты упрямая. В мать.
Он положил трубку и сообщил стене:
— Говорит, это мамин подарок, а не мой. Говорит, ей тридцать один год и она сама знает, кому что дарить. Вся в тебя.
— Спасибо, — сказала Стелла.
После этого Георгий сменил тактику. Стелла это сразу почувствовала, она ведь тоже не первый год жила рядом с капитаном. Он перестал кричать. Он стал заботливым.
— Стеллочка, — сказал он за ужином, подкладывая ей котлету. — Ты подумай. Октябрь. Холодно. Земля сырая. Вот весной, в мае, солнышко, травка. Перенесём на весну, а? Сертификат продлим, я узнавал, можно.
Стелла сходила в комнату за ноутбуком. Нашла сайт аэроклуба, открыла раздел с ценами, потом открыла раздел с новостями и показала мужу.
— Видишь? С первого апреля цены на прыжки поднимаются на пятнадцать процентов. Продление сертификата на следующий сезон с доплатой разницы. Лана заплатила по старой цене. Если мы перенесём на весну, нам придётся доплачивать из своих.
— Я доплачу! — обрадовался Георгий.
— Нет, — сказала Стелла. — Это нерационально.
Георгий долго смотрел на жену, потом на ноутбук, потом опять на жену.
— Ты прыгнешь с самолёта, — сказал он, — потому что весной дороже?
— Я прыгну с самолёта, потому что я так решила, — ответила Стелла. — А весной дороже, это просто дополнительный аргумент.
Ей и правда было страшно, только знал об этом пока один человек на свете, она сама. По ночам она закрывала глаза и видела открытую дверь самолёта и под ней пустоту, разлинованную полями, как тетрадь. Она представляла, как скажет инструктору «нет, я не буду», и как он кивнёт, и как она спустится по лесенке обратно, а Георгий будет стоять внизу, большой и довольный, и скажет: «Ну вот видишь». И именно это «ну вот видишь» не давало ей отказаться. Шестьдесят лет она всё считала, взвешивала и откладывала. Шестьдесят лет ничего не делала, не посчитав. Один раз в жизни можно было сделать что-то просто потому, что ей сказали «нельзя».
А Георгий вдруг затих.
Звонки на аэродром не прекратились, но стали короче, и звонил он теперь из машины во дворе, с закрытыми окнами. Один раз Стелла выносила мусор и услышала через приоткрытое стекло:
— А до скольких килограммов? До ста? Ровно до ста?
Она даже обиделась немного. Она весила шестьдесят восемь, это знал весь водоканал, потому что каждый год на медосмотре она становилась на весы первая и громко объявляла результат, чтобы не было лишних вопросов.
Потом Георгий перестал есть хлеб.
Сначала Стелла не заметила. Потом заметила, что батон в хлебнице черствеет нетронутым. Потом, что жареную картошку, которую он в обычное время ел сковородкой и подбирал корочкой, он отодвигает и ест капусту. Потом, что он оставляет машину у дома и ходит на пристань пешком, шесть километров туда, шесть обратно, а по выходным ещё и вокруг квартала.
— Георгий, ты здоров? — спросила она прямо.
— Здоров, — ответил он. — Нервы. От нервов не ем.
Это было похоже на правду. Он похудел, осунулся, ремень застёгивал теперь на другую дырку, а по ночам ворочался. Стелле стало его жалко. Она даже один раз сама предложила:
— Хочешь, я не поеду?
Георгий посмотрел на неё с непонятным выражением и сказал:
— Нет уж. Раз решила, прыгай.
И ушёл гулять вокруг квартала. Стелла осталась на кухне одна и долго не могла понять, что сейчас произошло.
Если бы кто-нибудь спросил её потом, были ли знаки, она бы ответила, что были, конечно. Просто она их не складывала, хотя складывать умела лучше всех на свете.
Например, шторы. Тридцать восемь лет шторы в их доме вешала Стелла. Георгий держал стремянку снизу обеими руками и давал советы. Лампочку в коридоре меняла тоже Стелла. У Георгия, когда речь заходила о стремянке, сразу начинала болеть спина, причём именно та её часть, которая отвечает за стремянки.
Например, Ланин балкон. Лана снимала квартиру в Петербурге на четырнадцатом этаже, с видом на залив, и когда они приезжали в гости, Стелла и Лана пили кофе на балконе и разглядывали корабли. А Георгий сидел в комнате. «Корабли я и на работе посмотрю», говорил он.
Например, колесо обозрения. Летом восемьдесят седьмого, когда они только познакомились, Георгий, тогда ещё штурман с курсантскими усами, повёл её в городской парк. Колесо крутилось над рекой, и Стелла попросила покататься. У Георгия ровно в эту минуту разболелась голова, так сильно, что пришлось срочно идти есть мороженое в тени. Стелла тогда решила, что он стесняется, и это ей даже понравилось.
Она ничего этого не вспомнила, пока не стало поздно. Вернее, пока не стало как раз вовремя.
Прыжок назначили на последнюю субботу октября. В пятницу вечером Стелла достала из шкафа старые спортивные штаны, кроссовки и тёплую куртку, как велели в памятке, и разложила всё на стуле. Георгий стоял в дверях и смотрел на эти вещи так, как смотрел на штормовое предупреждение по реке. Потом молча ушёл и долго гремел чем-то в кладовке.
Выехали затемно. Ехали молча. Георгий вёл машину очень медленно, на шестидесяти километрах в час, хотя трасса была пустая, и Стелла поняла, что он надеется опоздать.
— Георгий, — сказала она. — Нас всё равно подождут.
— Я знаю, — сказал он. — Сколько надо.
На заднем сиденье лежала его большая спортивная сумка. Стелла спросила, что там. Георгий ответил: «Термос». Термос в сумку размером с хороший чемодан помещался, видимо, не один.
Аэродром открылся за поворотом сразу весь. Огромное поле травы, уже пожухлой, рыжевато-зелёной, с серебряной изморозью в низинах. Длинный ангар из гофрированного железа. Домик с крыльцом. Вдалеке белый самолёт с высоким хвостом, старенький «кукурузник», на котором тут поднимали парашютистов. И на самом краю поля, на тонкой мачте, полосатый оранжево-белый мешок, ветроуказатель, который лётчики почему-то называют колдуньей. Колдунья висела почти неподвижно, только изредка лениво приподнимала хвост.
— Вот видишь, — сказала Стелла. — Ветра нет.
Георгий посмотрел на колдунью, как на личного врага.
Внутри домика пахло кофе и крашеным деревом. На стене висели фотографии, грамоты и большая карта района с полями, расчерченными на квадраты. Человек десять уже сидели на скамейках, молодые и не очень, в одинаковых синих комбинезонах. Девушка, которая принимала заявки, увидела Георгия, узнала его по голосу ещё с порога и тихо сказала кому-то в соседнюю дверь: «Он приехал».
Инструктор вышел к ним сам. Он оказался невысоким, сухим, загорелым мужчиной лет пятидесяти, с выгоревшими бровями и смешливыми морщинками у глаз. Пожал руку Стелле, а потом Георгию, и задержал руку Георгия в своей на секунду дольше, чем требовала вежливость.
— Так вот вы какой, — сказал инструктор.
— Какой? — насторожился Георгий.
— Громкий, — сказал инструктор. — По телефону вы потише.
Инструктаж шёл полчаса. Стелле надели на плечи и на ноги подвесную систему, затянули ремни, показали, как поджимать колени при приземлении и куда смотреть, когда откроется дверь. Объяснили, что в самолёте она будет сидеть перед инструктором и пристёгнута к нему в четырёх точках. Что от неё требуется одно: прогнуться, как дуга, и не хвататься руками за что попало.
— За инструктора тоже не хвататься? — уточнила Стелла.
— За инструктора особенно, — сказал инструктор.
Потом всех по очереди поставили на весы. Стелла встала, весы показали шестьдесят семь и восемьсот. Она даже порадовалась про себя: нервы, оказывается, работали и на неё.
А Георгий в это время отвёл инструктора в сторону.
Стелла видела их через окно. Они стояли у ангара, возле стены из гофрированного железа. Георгий говорил негромко, что само по себе было событием, и показывал рукой то на небо, то на себя, то на домик, где сидела Стелла. Говорил долго. Инструктор слушал молча, не перебивая, сунув руки в карманы комбинезона.
Потом Георгий замолчал.
Инструктор долго смотрел на него. Так долго, что Стелла успела досчитать до двадцати, по привычке шевеля губами. Потом он кивнул, развернулся и пошёл через площадку к домику. К ней.
Инструктор вошёл, снял шапку и сел перед ней на корточки, чтобы глаза были на одном уровне.
— Стелла, тут такое дело, — сказал он. — Вы полетите вторым подъёмом. Первым подъёмом у меня ваш муж.
Стелла решила, что ослышалась.
— Куда у вас мой муж?
— Первым подъёмом. В тандеме, с моим напарником. Он сертификат купил почти месяц назад. Сам, за свои. Попросил вам не говорить.
— Он же… — Стелла не знала, как закончить. — Он же меня выкупать приезжал.
— Приезжал, — согласился инструктор. — А когда не выкупил, вернулся в кассу и купил себе. У нас есть ограничение по весу, сто килограммов. Он тогда весил сто восемь. Спросил, сколько у него времени. Я сказал, что до конца сезона. Сегодня утром на весах было девяносто девять и шестьсот.
Стелла смотрела на инструктора и молчала. В голове у неё, против воли, сложилось: восемь килограммов и четыреста граммов за месяц. Батон в хлебнице. Шесть километров до пристани пешком.
— Это не всё, — сказал инструктор и поднялся. — Остальное он просил сказать сам. Но если вы против, я его не возьму. Подарок ваш, решаете вы.
Георгий стоял у входа, большой, похудевший, в чужом синем комбинезоне, который был ему коротковат в рукавах. Из большой спортивной сумки, теперь Стелла это видела, торчали его старые кроссовки.
— Ну, — сказал он. — Вот.
— Что «вот», Георгий?
Он подошёл, сел рядом на скамейку. Скамейка скрипнула.
— Я высоты боюсь, Стелла, — сказал он. — Всю жизнь. С детства. Я поэтому на реку и пошёл, там выше рубки лезть некуда. Колесо тогда, в парке, помнишь? Голова у меня не болела. Я на него смотреть не мог. И стремянка. И у Ланки на балконе. Я тридцать восемь лет врал, что у меня спина.
В домике было тихо. Люди в синих комбинезонах делали вид, что заняты ремнями.
— Почему ты мне не сказал? — спросила Стелла.
— А как скажешь? Капитан. — Он хмыкнул. — Ты вон на весы первая встаёшь при всём водоканале, а я стремянки боюсь.
— И зачем тогда ты…
— Затем, — сказал Георгий и посмотрел ей прямо в глаза. — Я тридцать лет вожу баржи. Когда фарватер незнакомый, капитан не посылает туда матроса, он сам сначала проходит. Смотрит, где мель. Я схожу первым, посмотрю, что там. Вернусь и расскажу тебе. А ты уже потом.
Стелла хотела сказать много чего. Что он упрямый, как буксир против течения. Что можно было просто ей признаться ещё в восемьдесят седьмом году, она бы и тогда за него вышла. Что восемь килограммов за месяц это, между прочим, вредно. Но она сказала только одно:
— Шнурок завяжи. Развязался.
Георгий наклонился и завязал шнурок. Руки у него немного дрожали.
Первый подъём ушёл в половине одиннадцатого. Стелла стояла у края площадки, рядом с ней стояла девушка, которая принимала заявки, и держала её за локоть, хотя никто её об этом не просил. «Кукурузник» долго тарахтел, разгонялся по траве, оторвался и пошёл кругами вверх, становясь всё меньше. Колдунья на мачте лениво повернулась хвостом к лесу.
— Сейчас будет, — сказала девушка.
Стелла задрала голову. Из маленькой белой точки в небе вывалились точки ещё меньше. Одна, другая, третья. Она начала считать по привычке. Раз. Два. Три. На сороковой секунде над полем один за другим раскрылись купола, синий, красный, и один большой, полосатый, бело-зелёный.
— Это ваш, — сказала девушка. — Полосатый. Тандемный.
Купол спускался медленно, кругами, как лист с дерева в безветренный день. Стелла смотрела на него, не отрываясь, и губы у неё уже ничего не считали.
Приземлились они в двухстах метрах от домика, на мягкую траву, аккуратно, на пятую точку, как учили. Инструктор отстегнулся первым и встал. Георгий остался лежать на спине, раскинув руки, в траве с изморозью, и смотрел в небо.
Стелла пошла к нему через поле, потом не выдержала и побежала, хотя в шестьдесят лет по кочкам бегать нерационально.
— Георгий! Ну что?
Он лежал и смотрел вверх. Лицо у него было мокрое, то ли от изморози, то ли нет.
— Стелла, — сказал он хрипло. — Там нормально. Там, Стелла, фарватер чистый. Мелей нет.
И засмеялся. Громко, на всё поле, как по рации. Где-то у ангара отозвалась собака.
Через час Стелла сама сидела в самолёте, пристёгнутая к инструктору в четырёх точках, и смотрела в открытую дверь на поля, разлинованные, как тетрадь. Ей было страшно ровно так, как она себе представляла по ночам, ни капли меньше. Но внизу на краю поля, возле колдуньи, стоял маленький человек в коротком синем комбинезоне и махал обеими руками. И она знала, что он там стоит, хотя разглядеть его с такой высоты было невозможно.
Сорок секунд свободного падения Стелла Кривошеина, экономист городского водоканала, впервые в жизни ничего не считала.
Вечером позвонила Лана, по видеосвязи, ещё из поезда.
— Мам! Ну как? Прыгнула?
— Прыгнула, — сказала Стелла. — И папа прыгнул.
— Какой папа? — спросила Лана.
— Наш, — сказала Стелла и развернула телефон.
Георгий сидел за столом и ел жареную картошку прямо со сковородки, подбирая корочкой хлеба. Он помахал дочери вилкой.
— Пап, — сказала Лана очень медленно. — Ты же высоты боишься.
Георгий перестал жевать.
— Откуда ты знаешь?
— Пап, я на четырнадцатом этаже живу. Ты ни разу не вышел на балкон. И на колесо со мной в парке ни разу не сел. Я с двенадцати лет знаю. Мама одна не знала.
Стелла посмотрела на мужа. Георгий посмотрел в сковородку.
— Счетовод, — сказал он ей наконец. — Всё на свете посчитала, а мужа не досчитала.
В воскресенье Стелла села за ноутбук, открыла сайт аэроклуба и долго что-то считала, шевеля губами. Потом позвала Георгия.
— Смотри. Если брать два сертификата на май сейчас, до первого апреля, то по старой цене. Экономия выходит почти пять тысяч.
— Каких два? — спросил Георгий.
— Тебе и мне, — сказала Стелла. — Это рационально.
Георгий долго молчал. Потом пошёл в кладовку, вынес стремянку, поставил её в коридоре под перегоревшей лампочкой и полез. На третьей ступеньке остановился, вцепился в неё обеими руками и выкрутил старую лампочку.
— Покупай, — сказал он сверху. — Только отсюда, Стелла, вид хуже.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
